Кристофер Прист 
Американская история

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=68860896
«Американская история: [роман] / Кристофер Прист ; [перевод с английского Т. Бушуевой, А. Бушуева]»: АСТ; Москва; 2023
ISBN 978-5-17-133169-6
Аннотация

В жизни независимого шотландского журналиста и телесценариста Бенджамина Мэтсона трагическое событие 11 сентября 2001 года оставило незаживающую рану – в одном из самолетов, врезавшихся в башни-близнецы, летела его невеста. Прошли годы, Мэтсон счастливо женат и занимается любимой работой, но тот давний кошмар по-прежнему не отпускает его, и Мэтсон начинает собственное расследование, то и дело натыкаясь на противоречащие друг другу факты, вопиющее манипулирование общественным мнением. Научное интервью с русским математиком, работающим на частную компанию, и странная находка в заливе Делавэр только подливают масла в огонь его гнева.

Кристофер Прист
Американская история

Посвящается Дону Гринбергу 

В тех редких случаях, когда историческое событие, особенно событие травмирующее, вызывает огромный шквал эмоций, затрагивает многие миллионы людей, оно проникает в массовую культуру. У огромного количества людей вскоре формируются представления о том, что произошло и почему, создавая исторический нарратив. Значение этих представлений трудно переоценить. Люди вновь и вновь будут пытаться разобраться в событиях, которые плохо вписываются в их предыдущее понимание того, как устроен мир.
Филип Зеликов 

Серия «Фантастика: классика и современность»

Christopher Priest
AN AMERICAN STORY

Перевод с английского Т. Бушуевой, А. Бушуева 

Печатается с разрешения автора и литературного агентства Intercontinental Literary Agency Ltd.

© Christopher Priest, 2018
© Перевод. Т. Бушуева, 2021
© Издание на русском языке AST Publishers, 2023

Глава первая

Тогда: 2000 г. 

Нью-Йорк – история

– Вот история, – сказала она мне. – Вероятно, это не то, чего ты ожидал. Хочешь, я тебе ее прочитаю?
Она держала информационный листок, который только что извлекла из своего почтового ящика в вестибюле многоквартирного дома. Отправлен он был из офиса общества сохранения исторического наследия в Эдинбурге, Шотландия.
– Давай, – сказал я.
Я все еще пил свою первую чашку кофе. Для любых историй было еще слишком рано, но Лил сидела напротив меня с довольным видом и явно желала, чтобы я ее выслушал.
– Я опущу то, что не кажется интересным. Вот что тут говорится: «Здание было построено как викторианский дом в 1855 году для человека по имени Джон Смит». Неужели его так и звали? Джон Смит? Это ведь как Джон Доу, тебе не кажется?
«Дом тогда назывался Суонстонхилл. К нему прилегало обширное поместье, включавшее леса и луга, а сам он стоял на возвышенности с видом на деревню Порт-Баннатайн на острове Бьют. Оттуда открывался панорамный вид на север, на так называемый Кайлс, узкую полоску моря, отделяющую остров от полуострова Коуэл».
Мы находились в тысячах миль от Шотландии, сидя в ее уютно неопрятной квартирке на тринадцатом этаже 104-й Ист-стрит в Нью-Йорке. Единственное окно в комнате выходило на другие окна на той же высоте в многоквартирном доме напротив. Солнце заглядывало в ее комнату лишь раз в день, около пяти часов пополудни, примерно на двадцать минут.
– «В начале 1870-х годов в западной части поместья был обнаружен природный источник. Вода была богата минералами и целебными солями».
Она вгляделась в небольшую карту, включенную в текст, и продолжила с жуткой имитацией английского акцента, который почти сразу же сменила на еще более жуткий шотландский:
– «Начались строительные работы по возведению к первоначальному зданию огромной пристройки, протянувшейся вдоль возвышенности в западном направлении.
Были добавлены флигели, в частности один в западном конце, который был построен как павильон для источника. В тот период водные отели были весьма популярны по всей Европе. Богачи стекались отовсюду, чтобы освежить телесную энергию и обрести всестороннее душевное здоровье, пили воду или купались в ней».
Она быстро подняла страницу и показала мне снимок – черно-белую, слегка не в фокусе, репродукцию старинной открытки. На ней был виден ряд небольших коттеджей, выстроившихся на длинном склоне холма. Здание, о котором она говорила, маячило на холме позади них – типичный викторианский особняк, с острыми крышами, коньками и шпилями, с витражными окнами. Повсюду росли деревья.
– «Новая пристройка к зданию, – продолжила она, отказавшись от дурацких фальшивых акцентов, – включала бювет, бассейн для водных процедур, парные бани, а также зоны для физических упражнений и массажа. Центральная часть пристройки была возведена как роскошный отель на восемьдесят восемь номеров со множеством салонов и гостиных. Все главные спальни выходили окнами на север – комнаты поменьше были расположены в дальней части отеля. В них размещалась прислуга гостей». – Лил опустила газетный лист. – Вы, британцы, все еще берете с собой в отпуск свою прислугу?
– Раньше – да, – сказал я. – Но я был вынужден уволить большую часть своей. Сейчас у меня всего пара лакеев и горничная. И, конечно же, повар.
Она между тем продолжила:
– «В июне 1879 года здание вновь открылось под названием «Кайлская водолечебница». Вскоре она уже успешно функционировала, став роскошным курортом для фабрикантов, знаменитых юристов, преуспевающих розничных торговцев и прочих толстосумов из процветающего промышленного пояса Центральной Шотландии, а также привлекала важных гостей из Англии и некоторых стран Европы». Почему мне не нравятся все эти люди?
– Необязательно, чтобы они тебе нравились, – ответил я. – Теперь они все мертвы.
– «В свободное от водных процедур время гостям курорта были доступны разнообразные развлечения. Здесь имелись теннисные корты, лужайка для игры в крокет, поле для гольфа на девять лунок, бассейн и обширные сады. Гостям также предлагались пешие прогулки и катание на пони по дикой местности во внутренней части острова. За кухню отвечали лучшие повара Европы, а обслуживание прочего в остальной части отеля неизменно удостаивалось высочайшей оценки».
Окей, дальше становится еще интереснее. «Водная лечебница функционировала до начала Первой мировой войны, когда была вынуждена закрыться. Она вновь открылась после войны, но уже в более скромных масштабах. Хотя минеральные источники оставались доступны, отель теперь функционировал в более привычном современном стиле.
С началом в 1939 году Второй мировой войны отель вновь пришлось закрыть. Он был реквизирован Королевским военно-морским флотом, и здание стало официально называться «Корабль Королевского ВМФ «Варбель»». Они превратили гостиницу в корабль?
– Так принято в ВМФ, – сказал я. – Они называют свои наземные сооружения как корабли.
– «Базируясь в «Варбеле», солдаты Королевского ВМФ на протяжении всей войны служили доблестно и храбро. В основном они управляли мини-субмаринами и двухместными торпедами. Их самым громким успехом были атаки на немецкий линкор «Тирпиц» в Альта-фьорде в Норвегии».
Она перевернула лист и, пропустив несколько строк, продолжила:
– «В конце войны флот вернул здание отеля законным владельцам. Военные оставили его в безупречном состоянии, чистым и неповрежденным, но по причине почтенного возраста здания и того факта, что во время войны было невозможно провести его ремонт, водолечебница стала непригодна для использования в качестве отеля. Стоимость ремонтных работ была так высока, что здание не использовалось. Таково его нынешнее состояние. Оно все еще на своем прежнем месте, но никем не используется». Превосходно! Мы можем им воспользоваться!
– Что в этом превосходного? И как ты получила эту информацию?
– Я запросила ее и получила ответ. Мы ищем жуткое старое место для проведения конвента в следующем году. Мы думали, что шотландский замок был бы идеальным вариантом, но это звучит даже круче.
– О да, – согласился я.
Ее звали Лил, и я был влюблен в нее. Ей было чуть за тридцать, она работала в крупной издательской корпорации в Нью-Йорке, но иногда ей хотелось как следует оттянуться, и тогда она и ее друзья из издательской тусовки проводили длинные выходные на разного рода конвентах. Я прекрасно знал, какие конвенты она обожает посещать. Она хотела, чтобы я составил ей компанию на следующем.
Увы, этому не суждено было случиться – меньше чем через год Лил не станет.

Глава вторая

Сейчас 

Двое людей, которых я знал

Внезапно на меня нахлынули воспоминания о двух людях, которых я когда-то знал. Одно – с периферии моей жизни, другое – из глубин моего сердца. Между ними не наблюдалось прямой связи, по крайней мере, таковая была мне неизвестна. Просто я знал их обоих, но известие о том, что один из них умер, необъяснимо напомнило мне о смерти другого.
Я проснулся с чувством умиротворения. Я был в своей постели один – моя спутница жизни Жанна в отъезде, и ее не будет еще три дня. В доме в кои-то веки царила тишина – Жанна взяла с собой двух наших маленьких сыновей. Отсутствовал обычный фоновый домашний хаос, возникавший всякий раз, когда мальчишек заставляли вставать с постели и уговаривали одеться. Это был вечный стук тарелок во время завтрака, метания по дому в поисках забытых вещей, крики – и так продолжалось до тех пор, пока наконец двери не захлопывались.
Когда Жанна уезжала, я спал с незадернутыми шторами ради вида на залив. Жанна жаловалась, что утренний свет будил ее слишком рано, я же любил перевернуться на бок и смотреть на спокойные воды, где к материку, пыхтя, шел первый паром. Этим утром светило солнце, и по ту сторону залива горы Аргайла возвышались темно-зелеными громадами.
Радио всю ночь было включено на малую громкость, но я увеличил ее, чтобы послушать новости.
Где-то в середине выпуска диктор сообщил о смерти Кирилла Алексеевича Татарова, математика российского происхождения. Это известие неожиданно тронуло меня. Хотя я встречался с Татаровым всего пару раз, это был великий человек, и моя встреча с ним состоялась в то время, когда на это было практически невозможно рассчитывать. Это был сложный, противоречивый человек, умный вне шкалы человеческого разума, ибо для его типа ума такой шкалы не существовало, но в то же время странный и, как все гении, не чуждый человеческих слабостей. Дважды он проявил по отношению ко мне маленькую и непрошеную доброту.
Думая о нем, я ждал, когда за заголовком последует вся история. Включился репортер и хорошим слогом, очень точно поведал о Татарове: блестящий теоретик, геометр и тополог, лауреат Филдсовской медали и премии Института Клэя, родился в Советском Союзе в 1932 году, но еще маленьким ребенком был вынужден с семьей покинуть СССР и переехать в США. Его отец служил статистиком, мать работала учительницей в школе. Большую часть своей взрослой жизни Татаров проработал в американском университете. Его уникальная карьера и достижения в значительной степени оставались почти не известны за пределами закрытого интеллектуального мирка, в котором он добился немалых успехов.
Разумеется, было упомянуто и сенсационное, необъяснимое исчезновение Татарова в 2006 году. Это было нечто совершенно для него не характерное и одно из немногих событий его жизни, которые стали известны всему миру. В то время эту загадку освещали средства массовой информации по обе стороны Атлантики. Многие из выдвинутых версий его исчезновения были непристойными и неуместными: слухи о роковой женщине, обмен секретами с бывшим агентом КГБ, заговор с целью его похищения и вывоза обратно в Россию и так далее. Ничто из этого не было правдой, но его исчезновение так и не получило своего объяснения.
Тревогу подняли, когда однажды он не явился на семинар в Курантовском институте математических наук в Нью-Йорке. Он ничего не говорил ни о каких планах путешествий, его университетская квартира была заперта, он не оставил никаких записок или объяснений. Из-за политических потрясений в тогдашней России ходили слухи, что он похищен КГБ или ФСБ. Из Москвы не поступило никаких опровержений, что какое-то время поддерживало версию его похищения, но, с другой стороны, его не выставили напоказ перед прессой как перебежчика с Запада. Если это и произошло, то время для этого было выбрано странное, спустя годы после распада Советского Союза. Как будто с тем, чтобы все окончательно запутать, ФБР обнародовало купленный через компьютер авиабилет на рейс в день его исчезновения. В билете было указано, что Татаров вылетел из аэропорта Джона Кеннеди в Нью-Йорке в лондонский аэропорт Хитроу с последующим рейсом в Глазго. Эта часть загадки так и не была окончательно раскрыта, хотя репортер «Нью-Йорк таймс» позже проследил код билета до другого пассажира, купившего билет на тот же рейс. Этот человек никак не был связан с Татаровым, но в тот день он не явился в аэропорт.
Через несколько недель Татаров тихо вновь появился в Курантовском институте, ничего не сказав и ничего не объяснив, и вернулся к своей работе.
Вскоре после этого инцидента был снят художественный фильм. Фильм был так себе, слабенький. О нем вскоре забыли, но главная роль в нем предназначалась знаменитому актеру, и поэтому фильм принес мне дополнительные деньги. Поскольку я написал сценарий, на мне лежала частичная ответственность за то, что фильм получился откровенно слабым. До этого я никогда не работал для кино и с тех пор больше ни разу не писал ничего подобного. Меня наняли для написания сценария потому, что я опубликовал в журнале несколько статей о Татарове, которые составляли почти всю известную о нем на тот момент информацию. Продюсер не должен был знать, а я хотел, чтобы он никогда не узнал, что мне известна истинная история исчезновения Татарова. Однако я был связан обещанием хранить молчание.
Я познакомился с Кириллом Татаровым на встрече, которая длилась меньше часа, однажды днем, когда он согласился дать мне интервью. Было это в 1996 году. Я был тогда молодым журналистом, а Татаров – штатным профессором Института Куранта в Нью-Йорке, представительным мужчиной за шестьдесят.
Встреча оказалась непростой – как можно приготовиться к беседе с гением? Я облажался. Он полагал, что я знаю математику лучше, чем то было на самом деле. Его манера речи была весьма пространной и изобиловала упоминаниями о вещах, о которых я не имел ни малейшего понятия. Он говорил быстро, откинувшись на спинку стула, закрыв или полузакрыв глаза. Поток слов неудержимо лился в течение нескольких минут, а затем резко, без предупреждения иссяк. Татаров ожидал, что я тотчас же задам свой следующий вопрос. Он был поглощен доказательством того, что принято называть гипотезой Пелерена, топологической теории узлов, которая оставалась недоказанной с тех пор, как в начале двадцатого века ее постулировал великий французский математик Жан-Луи Пелерен.
Я же был не математик, а журналист, внештатный сотрудник научно-популярного журнала. Перед интервью я в меру моих скромных талантов попытался изучить гипотезу, но был плохо подготовлен, чтобы общаться с Татаровым на каком-либо серьезном уровне. Гипотеза Пелерена была загадкой внутри научной дисциплины, которая сама по себе была глубочайшей загадкой для большинства людей. Профессор Татаров, надо отдать ему должное, быстро это почувствовал и по-своему пытался упростить и объяснить то, что он говорил, но его собственный путь был слишком далек от моего. В конце интервью он предложил мне несколько заметок, написанных одним из его учеников, в надежде на то, что они смогут прояснить суть задачи. Я ушел из Института Куранта пристыженный и обескураженный, но при этом испытывал к профессору Татарову определенную симпатию.
Впоследствии мне удалось достаточно точно расшифровать запись того, что сказал Татаров, чтобы интервью имело смысл, смысл, возможно, чересчур упрощенный для других математиков, зато понятный рядовому читателю. После выхода материала сам профессор Татаров не жаловался на ошибки, но, судя по ряду язвительных комментариев, сделанных им в ходе интервью о журнале, в котором я работал, я предположил, что, вероятно, он просто не прочел статью. Тем не менее благодаря этому интервью моя карьера научного корреспондента получила некоторый вотум доверия, и несколько недель спустя общенациональный журнал предложил мне контракт на постоянную работу. Этим я был обязан профессору Татарову.
В кратком радионекрологе также упоминался еще один случай, когда Татаров привлек внимание широкой публики. Он был номинирован на медаль Филдса и пытался отказаться от нее, но после уговоров и давления со стороны коллег передумал и принял награду. Примерно через год он выиграл премию Клэя и вновь попытался отказаться от награды, но снова уступил дружеским уговорам коллег. Позже ходили слухи, что он был в числе номинантов на Нобелевскую премию, хотя отдельной Нобелевской премии для математиков нет. У него также взяли телеинтервью.
Первые вопросы были о его исчезновении в 2006 году, но он не стал на них отвечать. Его спросили, почему он все время отказывался от самых престижных наград на своем академическом поприще. Его засыпали вопросами, примет ли он Нобелевскую премию, если вдруг ее ему присудят.
Профессора Татарова взбесили настойчивые расспросы, и ответы его стали расплывчатыми и бессвязными. Его внешний вид – всклокоченные волосы, голубые навыкате глаза, лохматые брови, кривые зубы, побагровевшее лицо – на короткое время сделали из него архетип этакого ученого-затворника. Из-за своего поведения он казался взбалмошным, гениальным, загадочным, чудовищным, слегка безумным.
Интервью пришлось прервать, но почти сразу после этого оно стало вирусным в Интернете. Именно там я его и посмотрел, и мне стало жаль Татарова. Он был не от мира сего – узкий специалист, озабоченный множеством сложных идей и концепций и совершенно не приспособленный для того, чтобы парировать легкомысленные остроты телеведущего.
Таков был только что скончавшийся Кирилл Татаров. Ему было чуть больше девяноста.

Другая

Но была и другая. Почему смерть Татарова в столь преклонном возрасте вновь напомнила мне о Лил, Лилиан Виклунд, стало не сразу понятно. Два абсолютно разных человека, их смерти теперь разделяли более двух десятилетий, и в моем сердце и памяти они занимали совершенно разные уголки. В конце выпуска новостей я выключил радио и продолжал лежать в постели, охваченный воспоминаниями о Лил, отгоняя мысли о Татарове.
Я не думал о Лил в течение долгого времени, по меньшей мере в течение многих месяцев, но на момент ее смерти я был глубоко опечален.
Она была моей девушкой, и она умерла. Я потерял близкого человека, но преодолел себя и построил жизнь без нее. Сказать об этом так холодно – вернейший способ описать то, что произошло, но на самом деле все, что связано с ее смертью, травмировало и сильно потрясло меня. Лил была моей возлюбленной, моим другом, моим близким человеком, и до того дня, как ее не стало, я предполагал, что она будет и моим будущим. Но ее отняли у меня, отняли грубо и жестоко.
После ее смерти прошли годы. Шок от известия и горечь утраты ослабевали, но как медленно, как мучительно медленно! Постепенно я стал меньше думать о ней. Я учился жить без нее. Когда вашу возлюбленную убивают в таком молодом возрасте… я подозреваю, что полностью исцелиться невозможно. Вы не можете полностью забыть все, не можете отбросить бесконечно малую крупицу надежды. Потому что, хотя мне в конце концов удалось похоронить мои чувства ужасной утраты, горя и одиночества, мне не было дано успокоения правды. Я знал, что она мертва, знал, что ее убили, но у меня не было доказательств. Виновные в ее смерти не предстали перед судом, ее тело так и не было найдено. Это крошечное, щемящее душу зернышко надежды осталось.
Через несколько лет после убийства Лил я встретил Жанну, и вскоре она стала моей спутницей жизни.
Не будучи официально мужем и женой, мы с Жанной жили вместе уже много лет и воспитывали двух сыновей, Сета и Луи, оба школьного возраста. И она, и я строили каждый свою карьеру в контексте шумной и счастливой семейной жизни. Как и у любой прожившей не один год семейной пары, у нас было много общего – дом, праздники, книги, картины, музыка, воспоминания и прежде всего дети.
Лили Виклунд и мой недолгий роман с ней уходили еще дальше в мое личное прошлое. Я никогда не мог полностью забыть Лил, но под влиянием счастливой семейной жизни и с каждым поворотом колеса прожитых мною лет, она все больше становилась человеком из прошлого.
Тем не менее я прекрасно помнил, как она выглядела, и где-то в моем кабинете хранились десятки ее фотографий, спрятанных в старой коробке. Я так и не смог забыть ее голос, ее американский акцент, ее осанку, ее походку, то, как она одевалась, те политические проблемы, которые ее раздражали, страстность ее убеждений и, как ни странно, ее любовь к пустякам, старым телепрограммам и самодельным украшениям. Она была утонченной и сложной женщиной, переменчивой в своем настроении, порой взбалмошной и непредсказуемой, но всегда верной и любящей. И, конечно же, ее внезапная смерть от рук других, когда она была еще такой молодой, наложила на все воспоминания о ней навязчивый, болезненный отпечаток.

Паромы и острова

Мы с Жанной жили на маленьком острове во внутреннем море, заливе Ферт-оф-Клайд. Остров назывался Бьют, или, в его гэльском написании, Эйлин Бхойд. Единственный городок на острове, ранее именовавшийся Ротсей, вернул себе гэльское название: Байле Бхойд. После принятия Шотландией односторонней Декларации Независимости многие западные острова и небольшие поселения в Хайленде решили вернуть себе гэльские названия – своего рода реакция простого люда против технократического и навязчиво современного индустриального общества, менявшего страну до неузнаваемости. После короткого, но трудного переходного периода Шотландия присоединилась к ЕС в качестве отдельной страны. Старый вынужденный союз с Англией в ущерб интересам шотландцев закончился.
Для нас с Жанной это был лучший из всех вариантов: Жанна родилась в Эдинбурге, но большую часть взрослой жизни провела в Англии. Для нее это было возвращением домой. Я англичанин, родился в Лондоне, но мои дедушка и бабушка по материнской линии были шотландцами. Для меня это было исследованием моего личного исторического наследия. Наша миграция на север означала, что мы могли воспитывать наших мальчиков как шотландцев, как полноправных европейцев. До сих пор этот план работал хорошо.
В то утро я был в доме один и мог позволить себе поваляться в постели дольше обычного.
Жанна взяла детей и поехала навестить свою мать, которая жила в Морнингсайде, районе Эдинбурга. Я позволил себе безобидную временную слабость – спать с включенным радио у кровати, не задергивая на ночь штор, чтобы утром наслаждаться солнечным светом, падавшим на воды залива, иногда засыпая, слушая музыку и всегда выключая ее, полностью проснувшись. Мне нравились приглушенные голоса в ночи, классическая музыка, сводки новостей со всего мира. Большую часть всего этого я не слышал, поскольку спал, но мне было приятно знать, что они звучат в моей спальне. Радио помогало мне побороть чувство одиночества, ослабить его. Когда Жанны и детей не было, дом казался слишком неподвижным, слишком наполненным тишиной.
Я скучал по Жанне всякий раз, когда она отправлялась в одну из таких поездок, но поскольку в прошлом году здоровье ее матери начало резко ухудшаться, они стали ее постоянной обязанностью. В настоящее время в нашей жизни поселилось подспудное осознание того, что Люсинда, мать Жанны, больше не должна жить одна, что ей, возможно, придется переехать в Бхойд, чтобы быть с нами.
Ночью два автомобильных парома, соединявших остров с материком, пришвартовались у пирса недалеко от окна нашей спальни. В шесть часов утра экипаж возвращал первый из них к механической жизни: где-то в глубине машинного отделения начал, утробно урча, вращаться стартер главного генератора судна. Иногда он будил меня, но я нередко просыпался и ожидал, когда же прозвучит этот сигнал. Вскоре после этого оживали рулевые двигатели. Паромы были оснащены гребными винтами для навигации в мелководных гаванях, и всякий раз, когда судно принимало пассажиров и транспортные средства, эти двигатели были повернуты, плотно прижимая корпус парома к стене причала. Они испускали негромкий, но настойчивый рокот, достигавший меня через воды гавани, словно этакое довольное урчание большого отдыхающего животного.
Генератор оживлял все устройства и приборы парома. Я представил себе, как он заряжает батареи, запускает насосы, пробуждает инструменты, загружает навигационные компьютеры, поворачивает антенны радара, посылает поток электроэнергии в салон и каюты, вентилирует автомобильную палубу и грузовые трюмы.
Первый паром на материк, согласно расписанию, отчаливал в шесть двадцать пять. К этому времени ожидающие автомобили и грузовики уже въехали по пандусу на автомобильную палубу. Пешие пассажиры в это же самое время поднимались по трапу, зигзагу из наклонных металлических настилов, повисшему над пустотой между паромным терминалом и верхним салоном корабля.
Темные силуэты этих людей двигались за полупрозрачными окнами, загадочно освещенные сверху. Это почти наверняка были люди, которых я знал или по крайней мере узнал бы, увидев их на улицах Байле Бхойда. Скоро и я буду, шаркая ногами, подниматься по тем же наклонным трапам, когда сяду на более поздний по времени паром.
Было приятно лежать в постели, чувствуя, как город медленно оживает, вновь думая о Лил, вспоминая ее не мертвой, а такой, какой она была при жизни. Расстояние во времени избавляло от чувства вины. Эти воспоминания были приятны, но над ними всегда маячило то, как она встретила свой конец.
Жанна знала о Лил. Она знала о наших близких отношениях, планах и надеждах, которые у нас были. Она знала, как погибла Лил, какое травмирующее воздействие ее смерть оказала на меня. Мы с Жанной влюбились друг в дружку с первых нескольких дней знакомства, и я никогда не смог бы скрывать от нее эти вещи. Она почти сразу почувствовала, что я таил что-то из прошлого. Мне хотелось избавиться от бремени, но в то же время я не хотел навязывать ей свои переживания и потому пытался держать все в себе. Но Жанна умеет вызывать доверие, и в конце концов я рассказал ей о Лил все, что мог. Я ничего не утаил: и то, что привлекло меня к ней, и наши планы, и проблемы, которые мы пытались преодолеть. Я старался быть объективным, спокойным, практичным, искренним, чутким к чувствам Жанны, старался не упиваться жалостью к себе. Неизбежно наступил выброс эмоций, который я подавлял, но больше не мог контролировать. Жанна ничего не сказала, ничего не посоветовала, просто обняла меня и прижала к себе.
Но почему известие о смерти Татарова вызвало это воспоминание? Он прожил долгую и прекрасную жизнь – и умер два дня назад. Лил был тридцать один год, когда она умерла, и она наверняка прожила бы долгую или прекрасную жизнь, будь у нее выбор, но она умерла молодой, более двух десятилетий назад.

Пересечение границы

Мне нужно было сесть на восьмичасовой паром, поэтому я вскоре вылез из постели, принял душ, побрился, оделся, наскоро позавтракал сладкой булочкой, которую купил накануне вечером, и запил ее теплым растворимым кофе. Убедившись, что двери дома надежно заперты, я пешком преодолел небольшое расстояние до гавани и подошел к паромному терминалу.
Пока паром плавно двигался через залив, я позвонил Жанне в Эдинбург и подтвердил, что уезжаю, как и планировалось, и что не произошло ничего такого, что изменило бы мои планы. На следующий день я уже буду дома, раньше нее. Она дала трубку Сету, старшему из наших мальчиков.
Тот сказал, что хочет домой, бабушка больна и от этого у него депрессия. Его голос был еле слышен – я почувствовал, как он отворачивается, крепко прижимая телефон к уху. У него были школьные каникулы, и он, естественно, чувствовал, что теряет драгоценное свободное время. Затем трубку взяла Жанна и сообщила, что, вероятно, останется еще на ночь или даже на две. У Люсинды развился мучительный кашель, и она с трудом дышит. Через полтора часа, приехав на поезде из материкового паромного порта, я был в аэропорту Глазго, стоя в очереди с сотнями других людей, чтобы перейти английскую границу.
Подобные пограничные посты были в каждом шотландском аэропорту, откуда выполнялись рейсы на юг. Когда подошла моя очередь, я показал свой каледонский паспорт в надежде на то, что английский полицейский не заметит, что я родился к югу от границы, и задаст мне вопросы, которые мне не раз задавали на предыдущих рейсах. На этот раз он этого не сделал – за моей спиной тянулась огромная очередь других пассажиров. Пограничник медленно просмотрел мои бумаги и наконец велел мне прикоснуться к сканеру отпечатков пальцев. Его речь изобиловала тягучими, нарочито йоркширскими гласными.
После того как мой отпечаток пальца был отсканирован, он несколько секунд, не моргая, смотрел на экран компьютера. Затем набрал какие-то буквы, или, может, слова, или код, и снова ждал ответа. Пока я там стоял, я слышал, как объявили мой рейс.
Затем я – технически – пересек границу Англии и покинул Шотландию, и здесь меня ждала вторая задержка. По вестибюлю был проложен лабиринт веревочных коридоров, заставляя очередь змеиться туда-сюда, и пассажиры раз за разом, шаркая ногами, проходили мимо друг друга.
Все казались напряженными. Наконец мы подошли к паспортному контролю и проверке посадочного талона, прошли через металлодетектор, подверглись личному досмотру, сканированию сетчатки глаза, прошли проверку личности по месту жительства, сняли куртки и обувь, а также ремни. Нашу ручную кладь взвесили и просветили рентгеном. Телефоны, ноутбуки и планшеты осмотрели или обыскали отдельно. На этот раз меня не попросили включить мой ноутбук, но я видел, как несколько других пассажиров нетерпеливо топтались возле своих компьютеров, пока на мониторах всплывали знакомые логотипы. Я поспешил к выходу на посадку, где одним из последних сел в самолет.
Вскоре после полудня я был в офисе интернет-журнала в Лондоне, где меня ввели в курс редакционных планов в отношении главной статьи в следующем выпуске. Эти встречи, некогда регулярно происходившие в офисе, теперь были довольно редкими. Ожидалось, что будут присутствовать все авторы, как штатные, так и внештатные. Вводная речь главного редактора породила легкую тревогу. По его словам, журнал испытывал нехватку рекламных доходов и новые увольнения неизбежны. Как внештатный сотрудник я был застрахован от угрозы увольнения, но я слишком хорошо знал: они могут сэкономить деньги, если больше не будут заказывать мне новые статьи.
Затем перешли к конкретике. Запланированную статью следует посвятить новым открытиям в области космологии и физики элементарных частиц, но ни то ни другое не было в числе моих любимым тем. Я изобразил внимание, хотя, если честно, мои мысли витали далеко.
– Итак, Бен, ты сделаешь это?
Поняв, что ко мне обратилась Миранда Хамид, редактор тематических статей, я обернулся.
– Извини, Миранда, что именно я сделаю?
– Подробный профиль Сэнди Беллоу. У нее в конце месяца начинается новый сезон. Мы должны его осветить. Мы еще ничего не писали о ее сериале.
– Хорошо, – сказал я.
Окей, достаточно мягкий вариант, такую статью я мог бы накропать менее чем за день. Однако я подумал, что мне лучше не говорить, насколько негативно я относился к работе мисс Беллоу на телевидении, и почти не участвовал в последующем обсуждении. Нам уже предоставили поэтапный синопсис всего сезона. Я не горел желанием брать у нее интервью. И лишь тихо, с облегчением вздохнул, когда у присутствующих за столом медленно сформировалось иное мнение. Кто-то сказал, что о мисс Беллоу слишком часто пишут в других средствах массовой информации, что ей уделяется незаслуженно большое внимание. Она же как телеведущая редко демонстрирует глубокое понимание тематики своих программ.
Хотя я согласился с этим, однако решил, что это несправедливо, поэтому довольно неубедительно встал на защиту мисс Беллоу – я был не единственным научным журналистом, который порой чувствовал себя не в своей тарелке, когда брался за определенные темы. Я знал из социальных сетей, что это умная и хорошо образованная женщина, которую, вероятно, недооценивают из-за среды, в которой она работала, и уровня аудитории, которой адресовались ее программы. Но вскоре идея ее профиля была отброшена, и я не стал за нее цепляться. Тем более что начали высказываться другие идеи.
Миранда вспомнила, что я как-то раз брал интервью у Кирилла Татарова, и спросила меня, есть ли у меня на заметке что-то, что я хотел бы написать о нем сейчас. Я сказал «нет». Она сказала, что они уже разместили в Интернете стандартный некролог, но ей казалось, что, воможно, стоит добавить что-то подлиннее. Я снова сказал твердое «нет», и через мгновение мы перешли к следующей теме.
Ближе к концу совещания мне был предложен другой проект. Что означало бы поездку в Париж на следующей неделе. Я вспомнил, что к тому времени Жанна и мальчики вернутся домой – а тут эта поездка! Но, подумав, согласился. Между Глазго и Парижем ежедневно выполнялось несколько прямых рейсов. Я, пожалуй, смог бы слетать в Париж только с одной ночевкой. Но тут кто-то другой вызвался написать этот материал вместо меня, некий новый автор по имени Карл Уилсон. Мы обсудили его предложение, но в конце концов все согласились, что лучше это сделаю я. У меня гора свалилась с плеч – во время совещания я отказался от многих других предложений.
Таков уж мой рабочий день… После совещания я пошел выпить с Карлом Уилсоном и двумя штатными авторами, а затем поехал на метро в Саутварк, расположенный на противоположном берегу Темзы.
К тому времени было уже слишком поздно для обратного рейса в Глазго, тем более того, что свяжет меня с островным паромом. Я по опыту знал, что при перелетах между Англией и Шотландией мой рейс всегда может быть задержан и я застряну в аэропорту. В прошлом месяце я пару раз пропустил последний паром. В последнее время, бывая в Лондоне с ночевкой, я стал спать в двухкомнатной квартире, принадлежащей управляющей компании журнала. Это был далеко не идеальный вариант, поскольку другие люди, работавшие в той или иной компании медиагруппы, могли ночевать там же, так что никаких гарантий чистых постельных принадлежностей или съестных припасов в холодильнике не было. Крохотная, довольно убогая квартирка на первом этаже дома рядом с дорогой, и большую часть ночи в старые окна проникал шум уличного движения. С каждым разом, как я туда приезжал, это место становилось все неуютнее и неприветливее. Зато оно было бесплатно.
Как оказалось, в квартире уже остановилась женщина с одного из принадлежащих компании видеоканалов, и хотя ее не было, когда я туда приехал, она уже застолбила единственную кровать. Нечто подобное происходило часто – с использованием квартиры вечно возникали какие-то накладки. Я подумал, не перебраться ли мне на ночь в отель, но затем решил остаться во избежание дополнительных расходов.
Там был диван, а в одном из шкафов я хранил спальник. Мне уже доводилось пользоваться и тем и другим раньше.
Придя в квартиру, я снова позвонил Жанне, а потом пошел поужинать. Перед тем как покинуть Бхойд, я забыл поменять часть моих евро на фунты, и потому знал, что английский банк добавит к моей кредитной карте гигантскую комиссию за конвертацию валюты.
В тот день я слишком долго был один. Слишком много разъездов, слишком много задержек, слишком много самоанализа во время совещания, а тут еще и вечер, который предстояло провести в негостеприимном месте. По идее, мне полагалось быть дома с семьей или вечерком договориться о встрече с коллегами или друзьями. Вместо этого я бесцельно бродил по лондонским улицам вокруг квартиры, ощущая себя этаким инородным телом. Многие магазины были заколочены, а в некоторых особняках и многоквартирных домах, мимо которых я проходил, имелись ворота с видеокамерами. Мимо меня медленно проехала полицейская машина: тяжелый внедорожник с противоударными щитками на основных лобовых стеклах и мощными прожекторами на крыше. На боку виднелась сделанная крупными буквами надпись «Иммиграционная консультативная служба», а также номер бесплатной горячей линии для людей, желающих сообщить о незаконных обитателях.
Повсюду были знаки, которые я понимал, но не узнавал, и в целом возникало ощущение, которое меня дезориентировало. Так случалось всегда, когда я бывал в столице, и с каждым разом становилось еще чуть хуже. Меня преследовало неприятное ощущение, что я больше не говорю на этом языке, казалось, будто я нахожусь за границей. Я был коренным лондонцем, я родился в Кентиш-Тауне, но Лондон начинал восприниматься как столица иностранного государства.
Настроение было мерзкое. Я все еще вспоминал Лил. Я хотел вернуться на свой остров у шотландского побережья, ожидая увидеть Жанну и детей, любуясь через спокойные воды залива на крутые холмы и вересковые пустоши полуострова Коуэл.
Когда я вернулся в квартиру, женщина, которая там остановилась, уже ушла в спальню и закрыла за собой дверь. Она оставила телевизор включенным, поэтому я открыл банку пива и сидел на диване, пока не начались новости.
О смерти Кирилла Татарова больше не сообщалось. Основным сюжетом шли новости из США, и то, что я услышал, внезапно начало прояснять то, что не давало мне покоя весь день.

Обломки

Таков был заголовок, и репортеры уже прибыли на место. В Атлантике, примерно в ста милях от побережья Делавэра, были обнаружены останки разбившегося самолета. Обломки покоились на большой глубине. Два или три фрагмента, уже поднятых на поверхность, были идентифицированы как принадлежащие большому реактивному лайнеру. Обломков с серийными номерами пока еще обнаружено не было, и никаких надписей не было видно. Кто знает, какой марки самолет, какой авиакомпанией он эксплуатировался, был ли это гражданский самолет или военный и какой стране он мог принадлежать.
Далее в выпуске сообщались другие текущие новости, но завершил его специальный новостной репортаж с места крушения в Атлантике.
Вокруг этой находки ощущалась аура секретности и напряженности. Репортеры отмечали, что властям, вероятно, известно больше, чем те готовы признать. Обломки были обнаружены кораблем ВМС США более недели назад, и лишь после того, как у гражданской компании по бурению нефтяных скважин была реквизирована тяжелая грузоподъемная баржа, история просочилась в прессу и ее представители поспешили в район поисков. Когда же репортеры и съемочные группы, зафрахтовав множество лодок, прибыли на место, этот участок моря уже был оцеплен береговой охраной США. Более того, туда направилось несколько крупных кораблей ВМС США. Место крушения находилось в зоне регулярных трансатлантических маршрутов, и регулярные рейсы были перенаправлены севернее или южнее.
Один из репортеров, работавший на независимом кабельном канале в Бостоне, заявил на камеру, что поиски контролируют ЦРУ и Агентство национальной безопасности. Это заявление немедленно опроверг представитель Национального совета по безопасности на транспорте, органа, отвечающего за расследование всех происшествий с гражданскими самолетами в США. Разбившийся самолет, мол, был коммерческим. Между тем ни одна из крупных авиакомпаний, летавших по атлантическому маршруту, не знала о пропавшем без вести самолете, равно как не было никаких необъяснимых исчезновений в прошлом.
После смерти Лил от рук террористов у меня возник навязчивый интерес к авиакатастрофам. При малейшем подозрении причастности террористов к происшествию меня неизменно охватывал тошнотворный ужас, горе, страх, болезненное любопытство, а если факт терроризма подтверждался, то гнев и досада. Я ничего не мог с этим поделать. За себя я не боялся – я летал регулярно. Но когда кто-то, кого вы любите, погибает в угнанном самолете, любое серьезное воздушное происшествие вызывает целый комплекс чувств и эмоций.
Я прошелся по каналам в поисках других выпусков новостей, надеясь получить больше информации, но пока большая часть репортажей, которые я сумел найти, носили спекулятивный характер. Шли разговоры о попытках найти черный ящик, регистратор полетных данных, хотя для меня, как и для профессионалов в области авиастроения, было очевидно: если обломки так долго находились в морской воде на большой глубине, как то предполагалось, то данных, поддающихся расшифровке, там не останется.
Из одного из репортажей я узнал, что СМИ стало известно об открытии, сделанном накануне вечером по восточному времени. То есть в ранние утренние часы по шотландскому. Поэтому в новостных передачах об этом упоминалось весь день, но, поскольку я был в пути, я ничего о них не знал. Сидя на неудобном старом диване, потягивая пиво из банки, я постепенно осознал, что этот инцидент наверняка упоминался в той же сводке, что и по радио, когда я проснулся. Поскольку я был поглощен внезапно пришедшими мыслями о Татарове, то, вероятно, воспринял эту информацию подсознательно. Это могло бы объяснить, почему мои мысли необъяснимым образом кружились и вокруг Татарова, и вокруг Лил.
– Вы собираетесь смотреть это всю ночь?
Услышав женский голос, я вздрогнул и удивленно обернулся. Она вошла в комнату и встала за диваном. В полумраке я едва смог различить ее силуэт. Высокая и угловатая, она завернулась не то в халат, не то в одеяло. На шее у нее болтались наушники.
– Вы оставили его включенным, – сказал я. – Я просто смотрел новости.
– Я оставила его включенным, потому что забыла выключить. Вы уже полчаса переключаете каналы. Я не могу уснуть из-за этого шума.
– Извините. Я не знал, что вы это слышите.
– Даже через них, – сказала она, указав на наушники. Она наклонилась вперед, глядя на экран. – Они уже опознали самолет?
– Не думаю.
Она сделала несколько шагов и села перед телевизором на ковер.
– Этот сюжет передавали по каналам агентства весь день, – сказала она. – Мы следили за ним в офисе. Все началось с обнаружения самолета, но теперь речь идет о доступе к обломкам, о том, чей это был самолет и кто должен взять на себя расследование. Они пока этого не сказали, но это наверняка американский самолет.
– Откуда вам это известно?
– Потому что в этом замешано ЦРУ. Береговая охрана, флот, люди из службы внутренней безопасности. Они бы не слетелись туда, если бы думали, что это кто-то другой. Очевидно, они что-то знают об этом, чего не хотят разглашать.
– То есть это мог быть военный самолет? На его борту было оружие? Какое-то ядерное устройство?
– Сначала мы так и подумали, но потом один из парней из Национального совета по безопасности на транспорте, у которых Си-эн-эн брал интервью, заявил, будто найден гражданский авиалайнер. Он вернулся через несколько минут, чтобы уточнить свое сообщение. По его словам, они все еще не уверены и не могут ничего подтвердить относительно этого самолета. Нам показалось, что ему просто велели держать язык за зубами.
Она посидела еще несколько минут, глядя на экран. Потом трансляция закончилась, и она снова поднялась на ноги.
– Сейчас выключу, – сказал я.
– Спасибо. Я вас знаю, не так ли? Вы Бен Мэтсон.
– Да.
Мы вежливо кивнули друг другу.
– Я Джей Хьюм, – сказала она. – Работаю в видеокомпании EcoMo. Та же группа, то же здание, на два или три этажа ниже вашего офиса.
Я не помнил, чтобы видел ее раньше, но в комнате горела только тусклая настольная лампа, и с того места, где я сидел, эта женщина была лишь темным силуэтом. В медиагруппе работало много народа. Я не знал их всех.
– Это не мой офис, – сказал я. – Я лишь изредка бываю там. Я работаю на них лишь время от времени.
– Вы редактор?
– Автор. Журналист-фрилансер. У меня с ними контракт, но работаю я на себя.
– А я в производственном отделе. – Она попятилась к двери. – Ладно, я иду спать. До завтра.
Она надела наушники и закрыла дверь. Если она и сказала что-то еще, я не слышал.
– Спокойной ночи, – тихо сказал я закрытой двери.
Найдя в шкафу, где и рассчитывал найти, свой спальный мешок, я разложил его на диване. На кухне я почистил зубы, затем снял брюки и рубашку и начал залезать в мешок.
Дверь внезапно открылась снова. Джей все еще была завернута не то в одеяло, не то в полотенце.
– Послушайте, Бен, мне неловко, что я захватила спальню. Я не такая высокая, как вы. Я бы лучше устроилась на диване – не хотите поменяться со мной?
– Нет уж, вы заняли кровать первой. Я не против.
– Я сама как-то раз спала на этом диване. Он твердый и комковатый.
– Это всего лишь одна ночь, – сказал я. – Ничего со мной не случится.
– Тогда… – Она осталась стоять в дверном проеме. – Может, вы?.. В смысле, здесь большая кровать. Если хотите зайти и…
– Нет, Джей, спасибо.
– Это не то, о чем вы могли подумать.
– Я ни о чем не думал. Еще раз спасибо, но нет. Без обид.
– Абсолютно никаких.
Она ушла рано утром, прежде чем я проснулся.

Глава третья

Тогда: 2000–2001 г. 

Лили Виклунд и я

Вот что случилось со мной и Лил.
Лил родилась в Америке, на Среднем Западе. У нее были две сестры и брат. Отец – владелец прибыльной компании по продаже автозапчастей, мать – учительница в средней школе. Одна из сестер Лил была ее близнецом, но не двойняшкой. Лил поступила в Мичиганский университет в Энн-Арборе, а после его окончания уехала в поисках работы на восток. Она регулярно приезжала домой, навещая свою семью. В Нью-Йорке она какое-то время была стажером в рекламном агентстве, затем работала на телевидении, но к тому времени, когда я ее встретил, уже несколько лет трудилась в издательском бизнесе и была менеджером по рекламе в одной из крупных нью-йоркских фирм. Она была успешным и высокооплачиваемым специалистом, но вскоре после того, как мы познакомились, я понял, что создаваемый ею имидж – всего лишь роль, неизменно исполняемая на рабочем месте, которую она выбрала для себя. Ей нравилось зарабатывать деньги, и ей нравился образ жизни, который они ей позволяли вести. Она сказала, что у нее хорошо получается то, что она делает, и она любит это делать, но в нерабочее время она сбрасывает маску.
В тот вечер, когда я познакомился с ней, я был на мероприятии, посвященном презентации книги, которую собиралась издать ее компания. Я уже не вспомню, как и почему оказался там – возможно, кто-то вручил мне приглашение, которым сам не хотел воспользоваться. Я был в Нью-Йорке один, выполнял письменное задание. Мне было поручено подготовить материал о некоторых влиятельных боссах IT-индустрии Нью-Йорка. Дело было денежное, но чертовски скучное, и по вечерам я маялся бездельем, не зная, чем заняться. Вечеринка в издательстве по случаю презентации книги – это лучше, нежели очередной долгий вечер в одиночестве в гостиничном номере.
Если честно, когда я встретил Лил, я вообще не нашел ее привлекательной: она играла свою роль, играла хорошо и казалась суперэффективной в механическом, корпоративном смысле. Я знал, что это всего лишь фасад, но все равно находил его малоприглядным.
Когда она подошла ко мне, я держался холодно, и она отреагировала соответственно. Это было плохое начало. Она подошла ко мне, явно не зная, кто я и зачем я здесь.
Она держала экземпляр книги, которую они рекламировали – недавно проиндексированное и академически аннотированное издание «Дракулы» Брэма Стокера. Редактор книги, который, разумеется, присутствовал на мероприятии, был известным профессором английской литературы из какого-то университета на Среднем Западе. Лил произнесла явно отрепетированную речь, вручила мне пресс-кит – комплект материалов для прессы – и спросила, где я буду рецензировать книгу. Прежде чем я смог ответить, она предложила мне получить заказ на эксклюзивный обзор и связаться с ее офисом за разрешением опубликовать репродукцию обложки. К пресс-киту прилагалась ее визитка. Я был ошеломлен ее напористостью.
Обработав меня, она, очевидно, собралась двинуться дальше, чтобы найти другой, более податливый объект для рекламы, но что-то заставило меня попытаться пробить или по крайней мере слегка повредить твердую оболочку ее профессионального фасада. Во время нашей короткой светской беседы я полусерьезно упомянул, что несколькими годами ранее жил какое-то время в Пурфлите. Я ожидал, что упоминание о нем провалится в черную дыру незнания, но я ошибся.
К моему изумлению, она развернулась и вернулась прямо ко мне.
– Вы сказали Пурфлит? – уточнила она. – Вы были в Пурфлите?
– Да. Я там был.
– Почему вы это сказали? Вы знаете Пурфлит?
– Я жил там какое-то время. Недолго. Пару недель, когда был на тренировочном курсе. Это не…
– Пурфлит – это то место, где стоял Карфакс! Дом графа Дракулы недалеко от Лондона!
– Я знаю роман, и я подумал…
– Вы знаете эту книгу? Я обожаю ее!
Все еще робея перед ее глянцевым фасадом, я подумал тогда, что она, вероятно, узнала о нем из книги, которую они собрались опубликовать, и попытался пошутить над этим.
Однако она была настроена серьезно.
Вскоре выяснилось, что она истинная поклонница романа Стокера, читала его несколько раз и неоднократно смотрела большинство экранизаций. Ранее в том же году она посетила Конвент Дракулы в Нью-Йорке и сказала, что может показать мне свои фото в вампирском плаще. Знание Пурфлита, малоизвестного портового городка на брегах Темзы, в самой унылой части Эссекса, сидело в ней глубоко, как и многие другие вещи, связанные с романом.
Она импульсивно показала мне браслет на своей руке, который я заметил, но не стал рассматривать.
– Я надела его сегодня вечером, – сказала она. – Обычно я не ношу его на работу.
На золотом ободке болталось несколько маленьких дисков и амулетов. Она показала мне некоторые из них. Скажу честно: я меньше всего ожидал увидеть нечто подобное на руке энергичного нью-йоркского публициста. На одном из дисков было крошечное эмалированное изображение Дракулы в исполнении Кристофера Ли. Другой был портретом Белы Лугоши. Третий был стилизован под готический замок, а один из амулетов имел форму полумесяца. И было еще несколько таких. Ее профессиональный фасад испарился. На самом деле она знала роман Стокера и множество деталей из него гораздо лучше, чем я сам, ведь я прочитал роман всего один раз, еще будучи подростком.
Этот совершенно неожиданный разговор продолжался еще пару минут. Затем она сказала:
– Нам нужно поговорить, но сейчас я должна работать. Оставайтесь там.
И она отправилась обрабатывать свою следующую жертву. Когда мероприятие закончилось, она позаботилась о том, чтобы мы ушли вместе. Затем отвела меня в бар на Третьей авеню, и именно там, пока мы до самой поздней ночи пили вино, она показала мне на своем ноутбуке снимки с конвента: мертвенно-белый макияж, густые тени для век и толстый слой блеска для губ, черный парик и длинное, облегающее, переливающееся на свету платье, которое она сшила сама. Это были далеко не все факты, характеризующие ее, но вполне достаточно, чтобы навсегда разнести вдребезги тот отполированный профессиональный образ, который я видел в первые пару минут.

Был другой вид тьмы

Когда мы познакомились, Лил было тридцать. Она повидала мир, говорила по-французски, по-испански и немного по-немецки. Она состояла в двух разных женских группах, и когда ей было двадцать два года, ее даже ненадолго арестовали за участие в демонстрации. Она любила спорт и активно болела за «Нью-Йорк Метс», четыре дня в неделю посещала спортзал, любила театр и кино, читала книги. По ее словам, не те книги, которые обычно издавала ее компания, хотя дома у нее их было немало. Обожала готическую фантастику, фэнтези, некоторые биографии, новеллизации фильмов. В общем, ничего необычного, кроме вампиров, да и вообще, они не имели особого значения.
Главная проблема возникла, когда я увидел ее во второй раз. Это случилось на следующий день, я все еще оставался в Нью-Йорк, но через пару дней должен был улетать домой, и до моего отлета мы с Лил хотели провести как можно больше времени вместе. Мы совершенно не знали друг друга, но уже строили предварительные планы: когда я смогу вернуться в Нью-Йорк, сможет ли она когда-нибудь приехать в Лондон?
Она взяла меня на прогулку по Центральному парку: теплый день, туристы, бег трусцой, семьи на прогулке.
Я спросил о ее фамилии.
– Виклунд – это ведь скандинавская фамилия, не так ли?
– Шведская.
– Ты давно живешь в США?
– Я тут родилась. В Мичигане. Мои родители – американцы в третьем поколении. Виклунд – фамилия моего мужа.
Это лишило меня дара речи секунд на десять.
– Как я понимаю, фамилия твоего бывшего мужа? – уточнил я.
– Нет, мы все еще женаты.
Город, весь мир, казалось, замерли вокруг меня, пока до меня доходил смысл ее слов.
– Извини, – сказала она. – Хорошего способа сказать это просто нет. Думаю, тебе лучше узнать сейчас…
– Я знаю, что будет дальше. Вы разводитесь?
– Мы не живем вместе. Брак окончен. Развод состоится позже.
По мере того как ее история выступала наружу, парк и вся деятельность в нем временно ушли на второй план. Ее мужа звали Мартин Виклунд – шведское имя, полученное по наследству от шведских прабабушки и прадедушки, в молодости переехавших в США, но он был незамысловатым  американцем. («Незамысловатость – это часть его проблемы. – сказал Лил. – Тонкость – не его сильная сторона»). Он работал на правительство на каком-то высоком уровне.
Она не уточнила, чем он занимался, сказала лишь, что он высокопоставленный чиновник, близкий к администрации Белого дома. Номинально Мартин числился в Министерстве обороны и работал в Пентагоне, в Вашингтоне, но много ездил по стране. По ее словам, он разруливал разные проблемы. Он был штатским, не военным, но общался со старшими офицерами и стратегами обороны. Лил мало что могла рассказать о его работе отчасти потому, что он не распространялся о ней, но главным образом потому, что с самого начала они были вынуждены проводить много времени порознь. У нее была своя жизнь, работа и круг друзей здесь, в Нью-Йорке. Раз в неделю они с Мартином ездили проведать друг друга, но так было только в самом начале отношений. По ее словам, с самого начала их брак балансировал на грани краха, но им обоим потребовалось много времени, чтобы это понять и принять. Они были женаты около трех лет – ужасная ошибка, по ее словам.
Я согласился.
Но, как говорится, дальше – больше. Детей у них не было, зато имелись проблемы с собственностью – кому, что и в какой степени принадлежит и как это будет разделено. Лил сказала, что квартира целиком и полностью принадлежит ей, но приобретена с банковской ссудой. Мартин оспорил это и потребовал половину стоимости. («Это куча бабла, – сказала она. – Стоимость недвижимости здесь заоблачная. Мне придется ее продать, а я не хочу».) Между тем было еще два объекта недвижимости, которые нужно было поделить или продать: квартира в округе Колумбия и дом в Лос-Анджелесе. Лил сказала, что ей они неинтересны и она хотела бы уйти от этого вопроса, как и он, но ее адвокат сказал, что она должна бороться за них, иначе рискует потерять все свое имущество. Таким образом, у них обоих было по адвокату, работавших на них и друг против друга, но ничего так и не было улажено, и ничего не будет улажено еще как минимум несколько недель, а возможно, и месяцев.
– Есть ли что-нибудь еще, что мне нужно знать о тебе? – спросил я.
– Мартин помешан на оружии, – призналась она. – Я же сказала, что он незамысловат… вот какой он. У него куча оружия. – В 2000 году я все еще был англичанином, гражданином страны, которая тогда была более или менее свободна от оружия. Я отреагировал предсказуемо и неоригинально. Она улыбнулась. – Мартин каждое лето ходит на охоту с коллегами по работе. Они ездят в разные чащи и пущи и убивают там животных. Но он не станет охотиться за тобой. Он считает себя хорошим парнем. Единственное, что с ним не так, так это я и то, что он женат на мне.
Через два дня я улетел обратно в Лондон. Я влюбился по уши. На той неделе у нас были гигантские счета за дорогие телефонные разговоры, а в следующие выходные я снова прилетел к ней.
На этот раз я заночевал в ее квартире.
– Мартин – государственный служащий, – сказала она и показала мне их совместные фото.
Мартин на всех фотографиях улыбался, выглядел воспитанным и относительно безобидным. У него были коротко стриженные волосы и чересчур белые и ровные зубы.
– У него два высших образования, – продолжила она. – Он работает на федеральное правительство, носит дорогие костюмы. Он вроде как важный, влиятельный администратор, контролирующий прорву федеральных расходов. У него есть личный шофер, который возит его в офис и обратно. У него есть помощники и консультанты. Он встречается с президентом… я была с ним на одном ужине по сбору средств, и меня представили президенту и первой леди страны. Он читает официальные газеты и смотрит кучу дурацких телепрограмм. Когда он дома, он сидит, развалившись в кресле. Вечером, приходя домой с работы, он выпивает один крепкий напиток, и все его друзья такие же, как он. Да, он любит оружие, но ведь это Америка!
Я ни разу не встречал и даже не видел Мартина, и по мере того, как я проводил все больше и больше времени с Лил, он, казалось, возникал между нами все реже и реже. Они с Лил часто разговаривали по телефону, но, когда я бывал с нею рядом, этого почти не случалось. По ее словам, их разговоры были долгими и порой трудными, но никогда на повышенных тонах. Они не могли прийти к соглашению по поводу дома, но оба были современными людьми, богатыми американцами. Обо всем этом позаботятся юристы. Адвокат Мартина был штатный юрист Министерства обороны. Адвокатом Лил была дама, приверженная принципам равноправия и самоопределения женщин в том, что касалось законов, собственности и карьеры. Да, это будет дорого.
Вскоре мы с Лил стали неразлучной парой. В то время я зарабатывал приличные деньги и имел возможность летать в Нью-Йорк каждые две или три недели, а когда на работе подвернулась вакансия, Лил решила ее занять. В дополнение к своей обычной работе Лил станет вице-президентом их европейского офиса по правам человека в Лондоне и будет ежемесячно совершать поездки в Великобританию. Это означало, что мы могли видеться в Лондоне регулярно, почти так же часто, как и в Нью-Йорке.

Черный пес

Во второй раз, когда Лил приехала ко мне в Лондон, я устроил для нее неожиданную поездку. Впереди у нас было четыре свободных дня, и я сказал ей, что хотел бы покатать ее на машине и показать ей кое-что в Британии. Мы отправились на север и провели первую ночь в отеле в Хэрроугейте. Утром я поехал на восток, пересек пустоши Северного Йоркшира – их верхние уровни уже были присыпаны снегом, – а затем спустился на викторианский приморский курорт Скарборо. После обеда мы направились на север вдоль побережья. Лил, державшая на коленях атлас дорог, внезапно оторвалась от карты и воскликнула:
– О боже, ты везешь меня в Уитби! Поверить не могу!
С момента нашей первой встречи мы нашли гораздо больше общих тем для разговора помимо почти одержимого интереса Лил к Дракуле, но теперь, когда наши первые бурные дни откровений и личных открытий остались позади, я подумал, что настала пора побаловать себя. В седьмой главе романа Стокера репортер газеты «Дейлиграф» – вымышленной газеты – описывает, как маленький рыбацкий порт Уитби в Северном Йоркшире стал местом внезапного сильного шторма. В самый его разгар появляется русская шхуна «Деметра». Несясь сквозь бурю на всех парусах, она налетает на песчаную отмель рядом с гаванью. На палубе стоит разлагающийся труп, привязанный к рулевому колесу. Когда корабль терпит крушение, на носу появляется огромная собака, она прыгает на берег и исчезает на кладбище близлежащей церкви. Этот пес – разумеется, сам граф Дракула в одном из своих обличий, что становится очевидным по мере продолжения романа.
Именно благодаря этой памятной сцене Уитби в наши дни стал своего рода Меккой для всевозможных поклонников вампирского фольклора и вытекающих из него разнообразных альтернативных верований. В город начали стекаться туристы, и не было ничего необычного в том, чтобы встретить на его улицах людей, бродящих в костюмах зомби или друидов, оборотней, волшебников, всяческих средневековых личностей, любителей черных месс и стим-панка, и многих других причудливых личностей. Каждый год в апреле и октябре в городе проводился Готический Уик-энд, а в другие выходные в летние месяцы проводились конвенты фанатов того или иного рода. Лил радовалась, как малый ребенок, что оказалась здесь.
Поскольку была зима, город не изобиловал туристами или гостями конвентов. Я нашел место для парковки на берегу реки, и мы отправились исследовать город пешком. Большая часть прогулки представляла собой напряженный подъем по знаменитым каменным ступеням утеса, числом сто девяносто девять, к разрушенному аббатству, возвышающемуся над Уитби. Поговаривали, что в древних руинах обитают привидения, но в любом случае они были настолько зловещие и темные, что не нужен был никакой призрак, чтобы пробудить в душе отчаяние и дурные предчувствия. Пытаясь отдышаться, мы обошли развалины, после чего направились к северному ущелью, откуда открывался вид на устье реки Эск и широкая панорама Северного моря. Откуда-то со стороны Норвегии и России, замораживая наши лица и руки, дул ледяной ветер. Но Лил получала удовольствие!
Позже, когда мы вернулись к морю, гуляя по узким улочкам старой части города, наткнулись на мастерскую, где изготавливали из гагата, который добывался на побережье недалеко от городка, ювелирные украшения. Обрадованные возможности ненадолго укрыться от холодного ветра, мы вошли и долго рассматривали древние точильные камни, щеточные круги, полировальные станки, зубила и молотки, которыми пользовались каменных дел мастера в девятнадцатом веке. Украшения из полированного гагата какое-то время были писком моды в модных салонах и на светских мероприятиях. Это по-прежнему был прекрасный камень, хотя и вышедший из моды. Рядом с реконструкцией прошлого расположилась современная мастерская, в которой работали два молодых мастера.
Мы с Лил изучали разнообразие выставленных на обозрение украшений – кулоны, ожерелья, броши, серьги, браслеты и так далее, – с удовольствием разглядывая красивые и замысловатые творения их рук. Стоило Лил сказать, что она обожает гагат, как я решил претворить свой план в жизнь.
– Не могли бы вы сделать для меня что-нибудь уникальное? – спросил я у одного из мастеров.
– Зависит от того, сколько вы намерены потратить.
Я протянул ему лист бумаги, на котором заранее набросал грубый эскиз своей идеи, и добавил подробное описание, размер, дизайн и так далее. Внимательно посмотрев на листок, он показал его коллеге.
– Кажется, я знаю, чего вы хотите, – сказал он.
Охваченная любопытством, Лил потянулась вперед, в попытке увидеть, что я написал.
– Вы делали что-нибудь подобное раньше? – спросил я, когда мужчина храбро убрал листок подальше от ее любопытных глаз.
– Не совсем, но я знаю, что вы имеете в виду. – Он приветливо посмотрел на Лил и улыбнулся нам обоим. Затем назвал цену, и я согласился. – Я не могу сделать это сегодня, – сказал он. – Но завтра к обеду, думаю, мы сможем кое-что показать вам.
В любом случае мы с Лил собирались переночевать в Уитби, так что это не было проблемой. Не знаю, угадала ли она заранее, что я для нее запланировал, но как только мы снова вышли на улицу, она крепко взяла меня за руку и прошептала «спасибо».
На следующее утро мы поехали в залив Робин Гуда, в нескольких милях далее по побережью, и около часа гуляли по красивой деревне, после чего вернулись в Уитби.
Они уже ждали нас в мастерской и выложили украшение на шелковую подушечку, чтобы Лил могла его как следует рассмотреть. Это был амулет для ее браслета, с выгравированным рисунком и отполированный до блеска. Они вручили ей лупу, чтобы она рассмотрела все детали. Она склонилась над ним и внезапно рассмеялась. Я тоже наклонился – мне было любопытно, что они поняли из моих наставлений.
Они изготовили амулет почти точно таким, каким я его представлял и описал. Центральное место на крохотном обереге занимала голова огромной собаки: пасть открыта, клыки обнажены, уши стоят торчком. Позади, в дальней перспективе, чтобы подчеркнуть размер животного, виднелась его спина и намек на обрубок хвоста. Там же виднелся силуэт парусного корабля со сломанными мачтами, рваными парусами и пробоиной в корпусе. На оборотной стороне было выгравировано: «Уитби, январь 2001 года». Это было чудо искусства миниатюры.
Лил сняла браслет и передала его мастеру. Тот быстро закрепил на нем амулет. Она надела его обратно на запястье, помахала рукой, любуясь новым амулетом, затем обняла меня, поцеловала и еще раз поблагодарила.
– А не хотите посмотреть другую версию этого же изображения? – сказал второй мастер. – В конце концов, нас здесь двое.
Они оба улыбались нам.
– Без дополнительной платы.
С этими словами он выложил на шелковую подушечку еще один полированный амулет. В лупу мы увидели зеркальное отражение той же картинки. На переднем плане доминировал затылок пса с чутко стоячими ушами, а далее открывался вид на утес Уитби и руины аббатства, над которым парил крошечный серпик луны. На обратной стороне также имелась гравированная надпись «Уитби, январь 2001 года».
– Ты должен купить его, Бен, – сказала Лил. – Можешь носить его на кольце для ключей.
– Нет, это же неидентичный близнец, как и ты. Он твой.
– Бен, но я хочу, чтобы он был у тебя!
Так он оказался на моем кольце для ключей, где и остается с тех пор.
Позже мы с ней объехали национальный парк Йоркшир-Дейлс, прокатились по Озерному краю и в конце концов вернулись в Лондон. Через два дня Лил улетела обратно в Нью-Йорк. Я планировал в течение месяца полететь туда следом за ней.

Глава четвертая

Тогда: 2001 г. 

Начало

В то время, когда я познакомился с Лил, я считал себя англичанином, а в те дни быть англичанином означало быть британцем, а быть британцем – значит быть европейцем. Позже все это изменилось.
В качестве внештатного сотрудника я регулярно зарабатывал некоторую сумму, а также имел немало возможностей путешествовать, часто с возмещением расходов. На тот момент, когда я сблизился с Лил, у меня ни с кем не было постоянных отношений.
Я родился в 1966 году, в кирпичном таунхаусе на севере Лондона. У меня был младший брат, Сол.
Я ходил в местную начальную школу, затем в общеобразовательную школу Внутреннего Лондона. После медленного старта, поскольку лет до двенадцати я не воспринимал школу всерьез, я обнаружил в себе любовь к науке. Я обожал математику… я испытывал искреннюю радость, столкнувшись со сложной задачей, и глубокое удовлетворение от возможности ее решить. Когда мне было восемнадцать, я поступил в Сассекский университет, недалеко от Брайтона, и три года спустя получил диплом с отличием в области нейробиологии и когнитивных наук. Все это едва не было пущено псу под хвост, когда я отправился в длительную туристическую поездку по Центральной и Восточной Азии, которая завершилась великолепно расслабленным летом – с жарой, случайным сексом, ленью и запрещенными веществами на пляжном курорте в Квинсленде, Австралия. Вернувшись в Лондон, я дал себе зарок никогда больше не употреблять наркотики. Я был загорелым, умудренным жизнью, но без гроша в кармане, и мне позарез требовалось найти работу.
Журналистикой я начал заниматься более или менее случайно. Я нашел скромную должность помощника-стажера в лаборатории биохимических исследований. Полученное образование мне почти не пригодилось, но однажды моему боссу понадобился кто-то, кто составил бы описание одной из программ для оценки результатов тестов.
Я обнаружил, что могу неплохо выразить то, что нуждалось в выражении, что могу писать так, чтобы было понятно неспециалистам, и более того, мне это нравилось! Вскоре после этого я рискнул начать карьеру фрилансера и поначалу в основном занимался написанием пресс-релизов для фармацевтической компании, с которой у меня был контакт.
Мое интервью с Кириллом Татаровым, взятое в 1996 году, было одним из первых реальных заказов, которые я получил от журнала, и после этого моя карьера журналиста резко пошла на подъем.
В конце 1990-х годов я несколько раз летал в Нью-Йорк, один раз в рамках отпуска, но чаще в командировку. Именно во время одной из этих поездок я и встретил Лил на мероприятии в ее издательстве, и после этого для меня все изменилось.

Планы путешествий, разрушенные разъездами

После нашей поездки в Уитби мы с Лил начали вести счастливый, но дорогостоящий образ жизни, постоянно болтали по телефону или летали друг к другу через Атлантику.
В конце лета мы знали, что это скоро изменится, потому что нам предстояла пара длительных перелетов на западное побережье, возможно, по отдельности или же вместе, если мы сможем совместить наши графики. Я прожил с Лил в ее квартире почти две недели, задыхался в провонявших бензином каменных ущельях нью-йоркских улиц, замерзал, превращаясь в ледышку, в магазинах с кондиционерами, в ресторанах, театрах и так далее. Поскольку было начало сентября, Лил нужно было провести некоторое время в их лондонском офисе, где ей предстояло заняться продажей авторских прав на несколько осенних новинок ее издателя. Предполагалось, что я полечу обратно в Лондон вместе с ней.
Но до этого требовалось решить проблему с ее мужем Мартином. Он был в Калифорнии, жил в их доме в Венис-Бич и сказал Лил, что хочет, чтобы она приехала туда встретиться с его адвокатом и подписать кое-какие бумаги. Он также хотел обсудить список имущества в доме, которое она считала своим.
– Разве это нельзя обсудить и согласовать по телефону? – удивился я. – Или по электронной почте? Это всего лишь список. Тебе не нужно видеть вещи, которые принадлежат тебе.
– Да, но Мартин не такой. Он всегда работает только лицом к лицу, в том числе и со мной. Эту привычку он перенял у штабных генералов. В любом случае у меня есть одежда в Калифорнии, и я хотела пересмотреть ее и выбрать то, что хочу сохранить. Есть кассеты, видео и книги. Много чего.
– Они все тебе нужны? В самом деле?
– Возможно. – Она подумала и добавила: – Наверное, нет. Вероятно, в конечном итоге я почти все отнесу в комиссионку.
– Он мог бы сделать это вместо тебя, – сказал я.
– Мог бы, но не сделает. Он хочет, чтобы я решила сама. Я посоветовала ему нанять пару-тройку уборщиков и отправить все, что не его, сюда. Но это тоже не сработает. Он хочет, чтобы я прилетела.
– И ты полетишь.
– Да.
– А ради чего тебе нужно встречаться с его адвокатом? Ты говорила мне, что Министерство обороны выделило юриста. Они ведь в Вашингтоне?
– Думаю, это как-то связано с законодательством Калифорнии. Для развода за пределами штата должен быть местный поверенный.
Лил с самого начала заверила меня, что Мартин исключен из ее жизни, нисколько не мешает нам, и это во многих отношениях было правдой. Мне никогда не приходилось его видеть, избегать или даже принимать его в расчет. Но, несмотря на это, он каким-то образом находил способы манипулировать Лил. Как это ему удавалось, я не понимал и не мог обсуждать с ней. Всякий раз, когда она разговаривала с ним по телефону или пару раз после встречи с ним, и часто после того, как мы вновь встречались после короткой разлуки, у нее случались резкие перепады настроения, она бывала упрямой, уклончивой, что порой жутко раздражало.
Мы пару раз поссорились, и оба раза это было косвенно связано с постоянным присутствием Мартина в ее жизни. Я уговаривал ее как можно скорее завершить развод. Иногда она соглашалась, а иногда говорила, что с этим не стоит торопиться.
– Нам лучше подождать, – бывало, говорила она.
Или:
– Хорошо, я позвоню ему.
Или:
– Ты на меня давишь. Не делай этого!
Мы договорились: она улетит в Калифорнию и поскорее покончит с этой неопределенностью.
Мои возражения начали ослабевать, как только я услышал от Ника Хаттертона, лондонского редактора, о прорыве в исследованиях стволовых клеток в лаборатории Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Он сказал, что мне желательно слетать в Лос-Анджелес, чтобы встретиться с командой исследователей и написать статью о том, что они там делают. Все расходы будут оплачены. Я попросил номер в хорошем отеле, а также в дополнение к оплаченным билетам компенсацию расходов на питание и напитки. Я должен был вылететь из Нью-Йорка в Лос-Анджелес, затем из Лос-Анджелеса в Лондон. Ник согласился.
Чего я не сказал Нику, так это того, что я уже планировал выполнить еще один заказ для журнала, который он, вероятно, счел бы конкурентом своего. Контракт или нет, но я все еще считал себя фрилансером, и всякий раз, когда возникала возможность, я принимал другие заказы и публиковал их под другим именем. Я делал это уже несколько лет. Я так и не выяснил, знал ли об этом Ник или кто-то еще из журнала. Даже если это и было известно, никто ничего мне не говорил и никто не пытался мне помешать. Я знал других авторов, которые таким образом порой удваивали свою работу и свои доходы.
Другая халтурка предполагала поездку в Шарлотт, Северная Каролина, и две ночевки. Там теперь жил правительственный ученый на пенсии, некогда работавший в области освоения природных ресурсов. Звали его Барретт К. Дорнан, и он написал мемуары, которые через несколько месяцев должны были выйти в свет. Требовался материал о нем. Статья будет напечатана одновременно с книгой и, возможно, будет положена в основу телевизионного фильма о его исследованиях. Я слышал об этой халтурке от своих знакомых и очень хотел ее получить. Гонорар был весьма привлекательным.
Для Ника Хаттертона это не имело бы никакого принципиального значения. Он получит статью, которую хочет, а я потребую от него только фактические расходы, которые понесу во время поездки в Лос-Анджелес. Дополнительные расходы на поездку в Шарлотт легко перекроет гонорар за эту историю.
А вот Лил была разочарована и раздосадована, причем, на мой взгляд, совершенно иррационально. Изначально мы планировали, что она останется в Нью-Йорке, пока я слетаю в Шарлотт, а когда вернусь, мы вместе полетим в Лондон. Внезапная поездка в Калифорнию была неожиданной для нас обоих или, по крайней мере, для меня.
– Нам обоим нужно в Лос-Анджелес, – сказал я. – Мы полетим туда по отдельности, встретимся там, а потом вместе полетим в Лондон.
Это казалось простейшим решением, но Лил высказала свое мнение, и ее голос внезапно прозвучал уклончиво:
– Может, тебе слетать в Шарлотт, а потом вернуться сюда? Я полечу к Мартину одна.
– Ты не хочешь, чтобы я был рядом, когда ты будешь с ним? – сказал я. – В любом случае я уже купил билет из Шарлотта в Лос-Анджелес.
– Можешь его поменять.
– Это еще зачем? Ты же знаешь, мне нужно в Лос-Анджелес. В чем проблема, Лил? Почему вдруг мы не можем этого сделать?
– Никакой проблемы нет.
– А по-моему, есть. Дело в Мартине, верно? Ты просто не хочешь, чтобы я был рядом.
– Я не буду с ним.
– Это уже что-то.
– Мартин – не что-то. Он сидит на дорогой недвижимости, в которой я имею законную долю, и, по крайней мере, мне нужно быть с ним приветливой. Я приеду на побережье, вынесу из дома свои вещи, подпишу документы, которые ожидают моей подписи, и следующим рейсом вернусь в Нью-Йорк.
– Но к тому времени я буду в Лос-Анджелесе.
– Тогда слетай туда и возвращайся. Мы встретимся снова здесь.
– Почему я ни разу не встретился с Мартином? Что происходит, Лил? – спросил я.
– Тебе не нужно встречаться с ним, и я не хочу, чтобы ты с ним встречался. При одной только мысли об этом мне становится жутко. Для меня он сейчас – это сумма алиментов.
– Ты никогда не рассказывала ему обо мне, не так ли?
– Конечно нет.
Но, перед тем как она это сказала, возникла короткая пауза.
Возможно, она думала, что, если Мартин узнает, что у нее завелся любовник, это задержит развод или скажется на размере алиментов. Он наверняка знал: такая привлекательная женщина, как Лил, недолго останется одинокой после того, как он уйдет из ее жизни… или это она уйдет от него? Я никогда толком не знал, что произошло между ними, и Лил обходила эту тему. Она сказала, как говорила мне не раз, что в Мартине нет ничего такого, что имело бы для нее значение, помимо того что ей нужно оформить развод и начать новую жизнь. Меня устраивало то, что мне не нужно иметь к этому большее отношение, чем я уже имел, хотя это и делало меня пассивным исполнителем их решений, лишенным возможности оказывать на них какое-то реальное влияние. Это было частью удобной модели наших отношений: я был счастлив с Лил, любил ее искренне и страстно, но лишь в контексте того, что мне была известна только половина ее жизни. Пока я это принимал, все шло хорошо.
Мартин оставался той частью ее жизни, куда меня не допускали. Его внезапное настойчивое требование, чтобы она вылетела в Лос-Анджелес по бессмысленному поручению, усугубленное собственным упрямством Лил, что она, мол, должна довести дело до конца, и, наконец, то, что я не должен принимать в этом участия, – все это вызывало на поверхность напряжение, которое обычно мы держали под спудом. Мартин по-прежнему имел над ней власть, хотя она это отрицала или преуменьшала. От этой мысли мне стало не по себе – я начал задаваться вопросом, насколько хорошо я ее знаю или понимаю ее прошлое.
Мы все еще пытались решить, что нам делать, хотя лично для меня было очевидно, что нам делать, но тут позвонил Мартин. Она вышла к телефону в соседней комнате и закрыла за собой дверь.
Звонок был коротким – она вернулась минут через пять.
– Мне нужно в Лос-Анджелес, – сказала она. – Он от меня не отстанет.
– Я думал, все уже решено.
– Когда ты собираешься быть в Шарлотте?
– Я лечу туда в воскресенье, на две ночи. Весь понедельник у меня займет интервью с этим парнем, а затем я вылетаю из Шарлотта в девять утра во вторник.
– Прямо в Лос-Анджелес?
– Я не смог купить билет на прямой рейс из Шарлотта. Придется полететь стыковочным, через Детройт, и сделать там пересадку. Но к вечеру я уже должен быть в Лос-Анджелесе
– Понятно, а теперь послушай меня. Мартин хочет, чтобы я была там не позднее вечера в понедельник. Ничего страшного, потому что ты прилетишь следующим вечером. Он сказал мне не лететь во вторник.
– Он сказал почему? Вторник – хороший день для внутренних рейсов. Всегда можно занять наилучшее место.
– У Мартина никогда не возникало проблем с удобными местами. Он говорит, что ему, возможно, придется вернуться в округ Колумбия, и хочет к тому времени разобраться с домом.
– Но если он летит в Вашингтон, почему бы тебе не встретиться с ним там?
– Он хочет, чтобы я приехала к нему домой в Венис-Бич.
– Так все-таки в чем там дело? Почему ты не должна лететь во вторник?
– Он не сказал.
Мы вернулись к нашему досадному сочетанию спора/согласия, в основном приняв один и тот же план поездки после этих выходных, но так и не придя к общему мнению относительно того, почему и как. Меня продолжало беспокоить то, что Мартин, якобы полностью ушедший из ее жизни, за исключением дел с юристами и взаиморасчетов, по-прежнему мог влиять на ее решения. Она пыталась меня успокоить, но явно меня не поняла. Она сказала, что нет ничего, чего я не знал бы о Мартине и о ней – того, что она все еще спала с ним? – но это лишь ярче высветило недопонимание, существовавшее между нами.
Позже в тот же день она забронировала билет в один конец из аэропорта имени Кеннеди в аэропорт Лос-Анджелеса. Из Нью-Йорка она вылетала ранним утром в понедельник и прилетала в Лос-Анджелес во второй половине дня. Мы договорились связаться друг с другом вскоре после того, как я приземлюсь во вторник днем, на моем стыковочном рейсе из Шарлотта через Детройт, и встретиться позже, в среду или даже в четверг, в зависимости от того, как долго продлится моя работа и сколько времени у Лил займут ее дела с Мартином. Вскоре после этого мы встретимся и забронируем ночной рейс в Лондон.
Я прилетел в Шарлотт в воскресенье днем, поселился в отеле «Хилтон-Гарден Инн», в аэропорту, затем из номера позвонил Лил. Внезапно, к счастью, все снова вернулось в норму. Мне нравился звук ее голоса, ее смех, ее серьезность в отношении по-настоящему серьезных вопросов, ее легкомысленное отношение к несущественному, оригинальность ее ума. Мы проговорили больше часа, ничего особенного, просто разговор о том о сем.

День в Шарлотте, Северная Каролина

Посередине моего интервью с Барреттом Дорнаном, бывшим ученым на пенсии, мой мобильный телефон завибрировал, и на экране всплыл значок текстового сообщения. В 2001 году эсэмэски еще были непривычным явлением, особенно в моем кругу общения. Я не знал, как их отправлять, но Лил показала мне, что делать, чтобы прочесть входящую. Оглядываясь назад, я удивляюсь собственному странному невежеству. Теперь эсэмэска – банальная, заурядная вещь, но тогда это было не так, по крайней мере, для меня.
Я извинился перед мистером Дорнаном и вышел в его сад. Я нажал на кнопку, чтобы прочесть входящее сообщение, но солнечный свет был слишком ярким, и я ничего не увидел. По краю сада росли деревья, поэтому я пересек лужайку и встал в тени.
Я ПОМЕНЯЛА РЕЙС. СРОЧНЫЕ ДЕЛА В ВАШИНГТОНЕ. МАРТИН ТОЖЕ ЗДЕСЬ. ЛИЛ.
Я сразу же позвонил ей.
– Что случилось, Лил? Почему ты не прилетишь в Лос-Анджелес?
– Мы можем поговорить позже? – осторожно спросила она.
– Мне интересно, почему ты поменяла свои планы.
Вокруг нее слышался приглушенный фоновый шум.
– Ты в машине?
– Да.
– За рулем?
– Нет, Мартин забрал меня из аэропорта имени Даллеса. Давай я тебе перезвоню. Или напишу.
– Нет. Позвони мне, когда сможешь. Как можно скорее.
Я стоял и ждал еще минут пять, пытаясь понять, что произошло. Что могло изменить ее планы? Она знала, что я прилечу в Лос-Анджелес, чтобы увидеть ее.
В конце концов я вернулся к мистеру Дорнану, в приятную прохладу его дома, где работал кондиционер, и попытался возобновить интервью. Он явно понял, что что-то отвлекло меня от того, о чем он говорил. Сказав, что принесет мне что-нибудь выпить, он ушел за холодным чаем. Как только он вышел из комнаты, я вытащил телефон и сам, без посторонней помощи разобрался с тем, как набрать и отправить текстовое сообщение.
ЧТО СЛУЧИЛОСЬ? МАРТИН ТАМ? ПОЧЕМУ О-К? ДУМАЛ, ТЫ В Л-А. ПОЖАЛУЙСТА ПЕРЕЗВОНИ КАК МОЖНО СКОРЕЕ. БЕН
Я с великим трудом преодолел остальную часть интервью, уповая на то, что, оказавшись в своем офисе, смогу разобраться в том, что Дорнан говорил для записи. Неожиданное изменение планов Лил привело меня в замешательство. Когда накануне вечером мы разговаривали друг с другом, все было спокойно. Между нами было взаимопонимание. Мы даже строили планы остаться еще на пару деньков в Лос-Анджелесе. У нас обоих имелись знакомые, к которым можно было заглянуть в гости.
Я держал телефон в кармане рубашки, чтобы не пропустить входящий звонок или сообщение. Но телефон молчал.
Примерно через час Дорнан оставил меня одного в своем кабинете с мягким ковром и темными стенными панелями, и я попытался позвонить ей еще раз. На этот раз звонок был переадресован на голосовую почту, поэтому я оставил сообщение.
Через пять минут: ПОГОВОРИМ ЭТИМ ВЕЧЕРОМ. ИЗВИНИ НЕ МОЯ ВИНА. Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ ЛИЛ.
Наконец интервью с Барреттом Дорнаном завершилось. Меня представили его жене Алисии, после чего я согласился совершить с ней краткую экскурсию по их великолепному огромному дому, восхищаясь европейским антиквариатом и картинами, а также коллекцией бабочек, которую Дорнан собирал на протяжении многих лет. Когда подъехало такси, чтобы отвезти меня в отель, я уехал, как я надеялся, без излишней спешки.
У меня было смутное, но настойчивое чувство по поводу Лил: мне казалось, что я неким образом теряю ее. Она вела себя так только тогда, когда рядом был Мартин, а здесь это повторялось снова. Как долго этот мужчина будет отягощать ее жизнь, а значит, и мою тоже? Почему она всегда преуменьшала влияние Мартина на нее, хотя их брак якобы распался, но было ясно, что он все еще имеет над ней какую-то власть?
Я решил подождать ее нового звонка. Наконец после того, как я поужинал в гриль-баре отеля, она позвонила. Я уже вернулся в свой номер, где сбросил с себя одежду, принял душ и растянулся на кровати в одном полотенце. Я старался скрыть облегчение в голосе, но накопившееся за день раздражение и усталость вынудили нас обоих не сразу перейти к сути дела. Наконец я успокоился.
– Я останусь сегодня в Вашингтоне, – сказала Лил. – Заночую в отеле «Марриотт», в аэропорту имени Даллеса. Сюда меня привез Мартин. Я вылетаю в Лос-Анджелес, как мы и планировали, завтра – приеду в дом в Венис-Бич, разберусь со своими вещами, а как только ты прилетишь, мы вместе проведем время в Лос-Анджелесе, и будем делать все, что в голову взбредет.
Это было более или менее то, что я хотел услышать, но вопросы по-прежнему оставались. Почему она передумала? Почему Мартин внезапно улетел обратно в Вашингтон и почему она полетела туда, чтобы встретиться с ним?
– У него там что-то случилось в офисе, и он должен обязательно быть там завтра, – пояснила она. – Ему срочно понадобились бумаги, подписанные на поверенного, и он не хотел ждать. Он оплатил мой рейс сюда из Нью-Йорка и попросил одного из своих помощников поменять мой рейс в Лос-Анджелес на завтра. Я получаю повышение класса обслуживания.
– Значит, ты подписала бумаги и теперь можешь вылететь во вторник?
– Он сказал, что все будет в порядке.
– Почему он это сказал?
– Бен, я отказалась от попыток понять Мартина. Давай просто делать то, что мы с тобой хотим делать. Забудем его. Ладно?
Постепенно она успокоила меня, и мы еще немного поговорили. Однако дневное напряжение сказывалось на нас обоих, и мы рано пожелали друг другу спокойной ночи. Мы договорились поддерживать связь во время наших странствий на следующий день – звонки, если возможно, или эсэмэски, если позвонить не удастся. Повесив трубку, вскоре я уже лежал в постели и засыпал.

Утро вторника

Я проснулся рано, позавтракал в гриль-баре отеля и сел в маршрутный автобус до терминала. Первый самолет моего стыковочного рейса из Шарлотта в Лос-Анджелес до Детройта вылетал в девять утра. В автобусе я попытался позвонить Лил, но она не отвечала. Я не стал оставлять сообщения на ее голосовой почте.
Когда я входил в терминал, телефон в моем кармане завибрировал, поэтому я шагнул в сторону и прочитал то, что она мне прислала:
ПРИВЕТ. ВСЕ ОК. НО ОНИ ПОМЕНЯЛИ ВЫХОД НА 26. САМАЯ ДЛИННАЯ ПРОГУЛКА ПО АЭРОПОРТУ! НО СЕЙЧАС ЖДУ ВЫХОДА НА ПОСАДКУ. УВИДИМСЯ ВЕЧЕРОМ. ЛЮБЛЮ ЛИЛ.
Мой собственный выход на посадку уже загорелся на табло: «Северо-Западные авиалинии», рейс № 1757, беспересадочный до Детройта. Судя по объявлению, посадка уже началась. Я отправил Лил короткое текстовое подтверждение и поспешил туда.
Я с облегчением увидел, что пассажиров, ожидающих посадку, было немного. Мне никогда не нравилось летать в переполненном самолете. Я вместе со всеми двинулся вперед. Место, которое мне выделили при регистрации, оказалось рядом с окном в задней части салона, но, заняв его, я обнаружил, что места для ног почти не было. Я высокий, хотя и не слишком, и мне часто бывает тесно в самолетах. Полет в Детройт займет пару часов.
Когда большинство пассажиров заняли свои места, я подозвал одну из бортпроводниц и спросил, могу ли я поменяться с кем-то местами.
– В передней части салона есть незанятые места, – сказала она. – Пойдемте за мной.
Два передних ряда были полностью свободны, поэтому я занял одно из мест в первом ряду. Теперь я мог с удовольствием вытянуть ноги.
Прямо передо мной была приоткрыта дверь в кабину пилотов. Мне было видно, как капитан и его помощник сидят бок о бок в своих белых рубашках с погонами и в наушниках, проводя предполетную проверку; как они протягивают руку, проверяя положение тех или иных переключателей, показания приборов и так далее. Я наблюдал с интересом. Мне еще ни разу не доводилось сидеть так близко к кабине экипажа, и я был впечатлен той тщательностью, с какой они выполняли техническую процедуру, которую, должно быть, повторяли уже сотню раз.
Я взглянул на часы. Было около девяти утра, и мы уже должны были выруливать от телетрапа.

Рейс № 1757 «Северо-Западных авиалиний»

Внезапно прозвучало объявление, сделанное одной из бортпроводниц, она извинилась за небольшую задержку вылета. Некий пассажир опоздал на регистрацию и в данный момент проходил личный досмотр.
Как и все объявления, сделанные бортпроводницей, это звучало как обычная задержка, что, вероятно, так и было.
– Ждать осталось не больше пары минут, – сказала она. – Мы скоро взлетим, после чего, как только капитан отключит табло «пристегнуть ремни безопасности», вам будут предложены напитки и закуски. Устраивайтесь поудобнее и наслаждайтесь полетом.
Мое место было рядом с главной дверью салона, к которой вел посадочный трап. Внезапно я услышал голоса, а затем появился довольно молодой мужчина, нетвердой походкой бредущий к самолету. Через его плечо был переброшен рюкзак. Это был дюжий парень, высокий и широкоплечий. Его живот выпирал из-под свободной гавайской рубашки, ниже которой торчали широченные шорты. Он был загорелым, весь в цепях и пирсинге, на шее висели наушники. Его прическа представляла собой спутанный ворох светлых кудрей.
– Мы все еще собираемся вылететь вовремя? – спросил он, протягивая стюардессе у двери посадочный талон. У него был сильный австралийский акцент, который ненадолго напомнил мне о моей прошлой жизни. – Никаких задержек?
– Мы сейчас запустим двигатели, сэр. Будьте добры занять свое место…
– Разве вы не слышали, что случилось? Боже мой, это невероятно! Я только что видел это по телевизору, у выхода на посадку. Вы не поверите – в одну из башен Всемирного торгового центра врезался самолет! Серьезно!
Восходящая интонация звучала как вопрос, но это не было вопросом. Стюардесса ничего не сказала, но я увидел, что она резко повернула голову в сторону открытой двери пилотской кабины.
Услышав это, первый пилот оглянулся на нее, затем повернулся к капитану. Один из них закрыл дверь. Другие пассажиры тоже услышали, что сказал австралиец.
– Ага, я прочел это в новостной ленте! – крикнул кто-то.
Я повернулся на своем сиденье и увидел, что двое из них наполовину привстали в тесном пространстве перед своими местами с мобильниками в руках.
– Это был легкий самолет? – спросил я у австралийца. – Или что-то побольше?
Каждое утро небеса над Нью-Йорком пересекали десятки небольших летательных аппаратов. Отслеживающие уличное движение и погоду самолеты радио- и телестанций, полицейские и пассажирские вертолеты, стрекоча винтами, зигзагами носились туда-сюда между небоскребами. Иногда я пытался представить себе невообразимое: что будет, если один из них случайно врежется в здание?
– Думаю, это был коммерческий авиалайнер. Во всяком случае, большой самолет.
Я оторопел.
– Что еще вам известно?
– Больше ничего, приятель. Я видел это всего несколько секунд, затем меня заставили подняться на борт.
Стюардесса легонько завела руку ему под локоть, подталкивая его от меня к его месту дальше по салону.
– Мы отруливаем от рукава, сэр.
Кто-то позади меня громко сказал:
– Это был самолет «Американских авиалиний». «Боинг-757». Пока не известно, был ли это несчастный случай.
Другая стюардесса подошла к двери салона, захлопнула ее и заперла. Она коротко поговорила по внутренней связи, проверила, плотно ли закрыта дверь кабины экипажа, и прошлась по салону. Через несколько секунд самолет отъехал от стоянки, а затем запустились двигатели. Мы покатили к главной взлетно-посадочной полосе. Стюардессы тем временем проверяли, пристегнуты ли на пассажирах ремни безопасности, приведены ли спинки сидений в вертикальное положение. Затем, как то положено, выполнили стандартную процедуру, проинформировав пассажиров о том, что делать в случае чрезвычайной ситуации: как надеть кислородную маску и спасательный жилет, где в салоне располагались выходы. Все как всегда. Ничто не отличалось от обычного полета, выполнялись все знакомые процедуры, и самолет готовился ко взлету.
Через несколько минут мы вылетали из Шарлотта, держа курс в Детройт.
То, что случилось с башнями-близнецами в Нью-Йорке утром 11 сентября 2001 года, и то, что случится чуть позже с Пентагоном в Вашингтоне, теперь настолько хорошо всем знакомо, что эти события едва ли нуждаются в описании. Все, кому в то время было больше шести лет, до сих пор отлично помнят, что они видели и пережили по телевизору в то кошмарное утро, когда три пассажирских самолета внутренних авиарейсов были угнаны и протаранили Всемирный торговый центр и Пентагон.
То, что пережил в то утро я, происходило в основном в моей голове. Рядом со мной или сразу за мной не сидело никаких других пассажиров. Никого из бортпроводниц не было видно. Я смотрел на глухую стену передней переборки салона и закрытую дверь кабины экипажа. Я чувствовал себя оторванным от всех, подавленным, мои мысли были полны страха и тревоги.
Когда вы летите сами или когда летит кто-то, кого вы любите, внезапные новости о воздушной катастрофе ужасают. Вы мгновенно стремитесь узнать о ней больше, начинаете переключать новостные каналы, телевизионные сводки, но это досужее любопытство, попытка преодолеть пугающую мысль о том, что в числе жертв могут оказаться ваши близкие. На самом же деле вероятность того, что вы знаете кого-то, кто стал жертвой угона самолета или авиакатастрофы, бесконечно мала. Но вы все равно тревожитесь, все равно испытываете навязчивую потребность узнать факты.
Я чувствовал себя совершенно одиноким. Вылетев из Шарлотты, самолет «Северо-Западных авиалиний» ненадолго угодил в зону турбулентности тонкого облачного слоя. Затем, как только втянулись закрылки, а двигатели после взлета сбросили обороты, полет стал более плавным. Я изо всех сил пытался осмыслить услышанное. Я и понятия не имел о гораздо более масштабных событиях, которые в тот момент люди по всему миру видели на экранах телевизоров. Все, что я слышал, – это что самолет врезался в Нью-Йорке в какое-то здание.
Все во мне было сосредоточено на Лил. Кто-то позади меня крикнул, что это был самолет «Американских авиалиний». Неужели Лил в то утро летела рейсом АА? Она не упомянула, на рейс какой авиакомпании у нее билет. Я знал, что она летела из Вашингтона в Калифорнию… Зачем бы ей лететь через Нью-Йорк? Каждый день между побережьями совершалось множество прямых рейсов, десятки рейсов в это время утра. По логике вещей, волноваться мне не было причин. И тем не менее…
Мое сердце внезапно учащенно забилось, и я вытащил из кармана рубашки мобильный телефон. Он все еще был включен, потому что я забыл его выключить. Я нажал кнопку быстрого набора, но почти сразу же, как только телефон принял номер, раздался звук «нет сигнала». Я повторил попытку – результат тот же. На крошечном экране высветился маленький значок «x», что подтверждало отсутствие сигнала или Сети.
Как я выяснил позже, в 2001 году использование мобильных телефонов в самолетах было спорным вопросом. Авиакомпании установили общее правило, согласно которому запрещалось звонить, принимать звонки или отправлять текстовые сообщения, когда самолет находится в воздухе. Утверждалось, что это может негативно повлиять на навигационные приборы. На самом деле, как только самолет достигал высоты более десяти тысяч футов, было почти невозможно поймать устойчивый сигнал. Тогда я не знал об этом ограничении, но хорошо помню, как после того, как попытался связаться с Лил, я выглянул в иллюминатор сбоку от меня. Из-за утренней дымки земли не было видно. В любом случае мы, похоже, уже превысили эту высоту в первые две минуты после взлета.
Я поерзал по сиденью и расстегнул ремень безопасности. Затем встал, повернулся и посмотрел на ближайших ко мне пассажиров. У многих в руках были мобильные телефоны, но никто ни с кем не разговаривал. Они в ответ посмотрели на меня, как будто у меня была для них информация, поэтому я снова сел. Знак «пристегните ремни безопасности» все еще был включен. Я пристегнулся.
В основной части салона никого из бортпроводников не было видно. Дверь кабины пилотов оставалась закрытой. После угонов этого дня были приняты федеральные и международные законы, согласно которым дверь кабины пилотов должна быть надежно заперта сразу после того, как самолет получил разрешение на взлет, но в сентябре 2001 года большинство экипажей держали дверь кабины закрытой, но незапертой.
Борт продолжал полет, уверенно рассекая спокойный воздух. Все вроде было нормально, но в моей голове мельтешили ненормальные мысли. Думаю, большинство других пассажиров чувствовали то же самое. Я отчаянно пытался связаться с Лил, чтобы убедиться, что она в безопасности.
Затем я вспомнил про радиотелефон – передо мной на стене было крепление для трубки, но сам аппарат отсутствовал. Я проверил подлокотники своего кресла, тоже безрезультатно. Какое-то время на самолетах многих крупных авиакомпаний США имелись аппараты радиотелефонной связи, которые позволяли пассажирам общаться с людьми на земле. Но из-за ненадежного сигнала и высокой стоимости звонков они не получили широкого распространения. Большинство комплектов было снято.
Я снова попробовал свой мобильник, но сигнала по-прежнему не было. Стюардесса быстро прошла по проходу и открыла дверь кабины экипажа. На несколько секунд я смог заглянуть в кабину пилотов – стюардесса закрывала от меня капитана, пока говорила с ним, но первый пилот был мне хорошо виден. Он быстро двигался, пытаясь подключить или задействовать какой-то инструмент, расположенный слишком низко, чтобы я мог разглядеть, что это такое. У меня возникло ощущение срочной, целенаправленной деятельности, но не паники. Яркий свет неба слепил меня.
– Все в порядке? Что происходит? – спросил я у бортпроводницы, когда та закрыла дверь
– Пожалуйста, оставайтесь на своем месте, сэр, и пристегните ремень. Капитан скоро сделает сообщение.
Она поспешила прочь, но я слышал, как другие пассажиры позади меня тоже пытались привлечь ее внимание. Минут через пять в динамике раздался голос капитана. Он сразу перешел к делу:
– Народ, я знаю, что некоторые из вас слышали известие об инциденте в Нью-Йорке. Похоже, пара рейсов из Бостона угодила в переделку. Мы все еще ждем подробности, но ничего из того, что нам сообщили, не влияет на этот рейс. Мы продолжаем наш полет в Детройт, как и планировали. Тем не менее убедительная просьба всем оставаться на своих местах с пристегнутыми ремнями безопасности. Мы будем обновлять для вас информацию по мере ее поступления. Пока что мы планируем вовремя приземлиться в Детройте, примерно через полтора часа…
Самолеты прилетели из Бостона! Услышав это, я ощутил почти пьянящее облегчение.
Что бы ни случилось в Нью-Йорке, это не касается Лил. Ее самолет вылетел из Вашингтона, из аэропорта имени Даллеса. Мне страшно было представить, какова на самом деле «серьезная ситуация» для тех двух самолетов, но, по крайней мере, я знал, что Лил нет ни на одном из них.
Мой мобильный телефон оставался нем, но я продолжал сжимать его в руке.
Еще несколько минут полет продолжался в обычном режиме, но на сиденьях позади меня многие пассажиры начали громко разговаривать друг с другом. Я чувствовал себя отрезанным от них, и мне было трудно разобрать, о чем они говорят. Я смотрел в иллюминатор на пустое небо вокруг нас, пытаясь представить или понять, что могло произойти в Нью-Йорке.
Внезапно звук двигателей самолета изменился, корпус тряхнуло, как будто мы сбрасывали скорость, готовясь идти на снижение. Резко заложило уши.
Затем снова заговорил капитан. Судя по тону, на сей раз это уже не было похоже на рядовую проблему:
– Дамы и господа, хочу сообщить, что нам приказано прервать наш рейс. Мы собираемся совершить посадку в Питсбурге. Скоро мы будем на земле. Просьба ко всем оставаться на своих местах и ждать дальнейших инструкций.
Самолет уже накренился, меняя курс. Солнечный свет падал в иллюминаторы под неожиданным углом.
Почему из-за авиакатастрофы в Нью-Йорке мы должна совершить экстренную посадку? Я впервые начал нервничать из-за того, что нахожусь в самолете. Неужели нам тоже грозит опасность? Что-то не так с этим самолетом? Иначе с какой стати нам совершать аварийную посадку?
Через несколько минут капитан снова вышел на связь, в третий и последний раз. Его голос звучал напряженно, и говорил он торопливо, почти глотая слова:
– Аэропорт Питсбурга сейчас закрыт из-за еще одной авиакатастрофы. Детройт тоже закрыт. Мы ищем альтернативный пункт назначения, который нам приказано выбрать как можно скорее. Воздушное пространство США закрыто для всех полетов. Мы попытаемся сесть в Колумбусе, штат Огайо. Оставайтесь на своих местах и держите ремень безопасности застегнутым. Ждите дополнительные инструкции. Бортпроводникам занять свои места.
Еще одна катастрофа? Рядом с Питсбургом?
Внезапно снова появился персонал. Бортпроводницы забегали туда-сюда по проходу, проверяя, все ли пассажиры пристегнуты и все ли незакрепленные предметы надежно закреплены. Затем они расселись по местам: две из них сели на откидные сиденья, лицом к салону, через проход от того места, где сидел я. Не глядя мне в глаза и ничего не говоря, обе пристегнулись. Самолет совершил несколько резких маневров, двигатели нарастили обороты, затем снова замедлились. Солнечные лучи продолжали скользить по салону, своеобразные свидетельства резких изменений, которые пилоты вносили в наш курс и высоту. В моем иллюминаторе попеременно мелькала земля, высокое небо и снова земля – мы летели низко.
Наконец самолет стабилизировался. Прильнув к иллюминатору, я увидел, что, хотя сейчас мы были на меньшей высоте, чем если бы выполняли полет в штатном режиме, мы летели ровно, следуя, как мне показалось, прямым курсом. Меня охватило какое-то нервное спокойствие. Через проход я увидел, что две женщины-бортпроводницы держатся за руки. Они опустили их вниз, спрятав в узком пространстве между телами. Обе смотрели прямо перед собой, по всей длине салона, демонстрируя профессиональные улыбки, но я сидел достаточно близко к ним и видел, как крепко они сжимают друг дружку за руки.
Около получаса мы летели низко и медленно. Напряжение не отпускало. Я был уверен, что с нашим самолетом вот-вот произойдет что-то ужасное. Остальные пассажиры молчали. Из кабины экипажа больше не поступило никаких объявлений, и никто из бортпроводниц не сдвинулся со своих мест. Я старался не думать о том, что может случиться с самолетом, пока мы пересекаем закрытое воздушное пространство. Что это значило? Если мы задержимся в воздухе чуть дольше, нас перехватят военные самолеты? Сколько топлива осталось в баках? Что, если Колумбус закроют до того, как мы долетим до него?
Я навязал себе ощущение квазинормальности, пытаясь строить планы. Моим приоритетом оставалась Лил. Как только мы приземлимся, я смогу ей позвонить. Я представил, что ее самолет, как и мой, получит приказ совершить где-нибудь посадку. Как только мы с ней снова свяжемся, сможем принять собственные решения, как нам присоединиться друг к другу и как можно быстрее забронировать рейс из США. Я предположил, что временно запрещены полеты только внутри США, а международные рейсы выполняются в штатном режиме. Я надеялся, что в аэропорту, где мы должны приземлиться, Колумбусе или каком-то другом, в зависимости от того, что произойдет в следующие несколько минут, будет международный терминал, где можно забронировать рейс в Британию.
Самолет внезапно покачнулся, звук двигателя изменился, и у меня снова отложило уши. Теперь мы летели близко к земле: я видел дороги, фермы, кварталы жилых домов.
Самолет накренился влево, затем взял еще круче вправо. Казалось, мы полетели еще быстрее. Гул двигателей усилился, знакомое бывалым воздушным путешественникам ощущение, когда самолет заходит на взлетно-посадочную полосу. Я услышал скрежет выпущенных закрылков, громкое жужжание и два глухих удара, когда раскрылось и зафиксировалось шасси.
Мы летели уже довольно низко. Можно было разглядеть отдельные деревья, плоские крыши заводов, легковые и грузовые автомобили, движущиеся по широкой дороге. Мы пронеслись над ними к аэропорту, располагавшемуся где-то неподалеку. А чуть дальше были видны сверкающие башни города. Земля неслась под нами на бешеной скорости.
Мы пролетели над какими-то низкими зданиями и странными механизмами, которые нередко можно увидеть по периметру аэропорта, и я был мысленно готов к удару шасси о взлетно-посадочную полосу, когда гул двигателя снова усилился. Весь корпус самолета вздрогнул и пугающе накренился. Мы были не более чем в пятидесяти футах от земли. Самолет резко поднялся выше, наклонился влево, и в иллюминаторе я увидел участки боковых взлетно-посадочных полос. Трава была ужасающе близко, многие самолеты уже стояли на земле. Затем, к моему ужасу, я понял, что мы на самом деле летим над крышей аэровокзала. Мы пронеслись над ней на высоте менее двадцати футов. Я успел заметить даже медленное вращение лопастей вентилятора!
Покачивая крыльями, самолет выровнялся, двигатели сбавили обороты, самолет вздрогнул. Каким-то чудом или, что более вероятно, благодаря блестящей летной технике пилотов мы совершили виражную и ухабистую посадку на второй взлетно-посадочной полосе. За моей спиной послышались ликующие возгласы пассажиров.
Мы вынуждены были приземлиться далеко от края взлетно-посадочной полосы, где обычно совершали посадку самолеты регулярных рейсов. Мы уже пронеслись почти вдоль ее половины. Резко включились тормоза, давая обратный ход, взревели двигатели. Самолет дернулся и покатился по взлетно-посадочной полосе, агрессивно сбрасывая скорость, чего за весь мой опыт полетов еще не случалось ни разу. Когда он наконец остановился, мы были на дальнем краю аэродрома. Как только двигатели заглохли, ожила система оповещения.
– Убедительная просьба к пассажирам оставаться на своих местах, пока не погаснет знак «пристегнуть ремни безопасности». Башня приказала нам ждать здесь, пока для нас не будет найдено место у выхода в терминал. Спасибо.

Долгое ожидание

Самолет застыл у периметра летного поля, и в салоне с каждой минутой становилось все жарче и неприятнее. Солнце нещадно палило. Двигатели были отключены, и без дополнительного источника питания вентиляция не работала. Я неоднократно пытался отправить сообщение или позвонить Лил, но безуспешно.
Сотовая связь была отключена или заблокирована – многие пассажиры жаловались на это. Я оставался сидеть на своем месте, правда, ремень расстегнул. Самолет больше никуда не летел. Внезапно дверь кабины пилотов открылась, и летный экипаж быстро зашагал по проходу. Они не проронили ни слова. Оба – сильные, крепкие парни, их глаза скрывали темные очки. Многие пассажиры проигнорировали распоряжение оставаться на местах и стали двигаться по салону. Пока оба пилота шли по проходу, их забрасывали вопросами. Мне хотелось похлопать им за их летное мастерство – они благополучно посадили самолет в чрезвычайных обстоятельствах. Но, как и все остальные, я хотел знать, что происходит, а у них наверняка было больше информации, чем у нас. Двое пилотов скрылись в задней части самолета, за ними последовали бортпроводники. Один из членов экипажа задернул занавеску.
Австралиец сидел в сторонке от других пассажиров. На нем были наушники, и он держал в руках портативную игровую консоль. Сотовая связь по-прежнему не работала. Внешне он был само спокойствие, похоже, единственный из нас, кого ничуть не волновало наше положение.
Между тем уже ходили самые невероятные слухи о том, что происходило в Нью-Йорке. Кто-то сказал, что там были взорваны бомбы, что там действовали вооруженные террористы, возможно даже, террорист-смертник. На самом же деле никто не мог знать больше, чем я сам. Мы услышали, как открылась и захлопнулась задняя дверь.
Какая-то женщина в задней части салона громко сказала, что видела, как увозили экипаж – их забрал грузовик с передвижным трапом.
Мы обливались потом и возмущались. Несколько человек воспользовались туалетом, у которого теперь не работал слив, и в салоне висел неприятный запах. Я все так же смотрел в окна, надеясь, что передвижной трап вернется, чтобы забрать нас, или приедет тягач, чтобы подтянуть нас к терминалу. Сотовая связь не работала. Это жутко раздражало часть пассажиров, они были в ярости от невозможности войти в Сеть.
Наконец за нами приехал грузовик с передвижным трапом. Еще через несколько минут вспышек возмущения и жалоб со стороны самых нервных пассажиров нам разрешили сесть в автобус. Некоторые из мужчин, проложив себе путь плечами, протолкнулись впереди всех.
Пока мы ехали к зданию аэровокзала, я поражался тому, сколько самолетов стояло на приколе. Большие и маленькие, грузовые и пассажирские, все мыслимые крылатые машины США. Много бортов международных компаний, большинство которых я не узнал. Все выходы терминала были открыты, поэтому другие самолеты парковались свободно, в любом месте, какое только им удалось найти. Я вспомнил статью, которую читал несколько лет назад в одном из журналов, для которых я писал: в ней говорилось, что сейчас так много гражданских самолетов, что отрасль может успешно работать только тогда, пока большинство из них находятся в воздухе. До меня вдруг дошло: каждый аэропорт в Северной Америке сейчас забит севшими самолетами, и высказанные в той статье опасения у меня на глазах стали реальностью.
Как только мы вышли из автобуса и двинулись к терминалу, водитель резко развернулся и на огромной скорости покатил через летное поле обратно.

Терминал

У меня не было багажа, о котором стоило бы беспокоиться, потому что я всегда путешествую налегке, но нескольким другим пассажирам пришлось протискиваться к багажной ленте (зал был битком забит тысячами людей), где им предстояло долгое и томительное ожидание. К счастью, я был свободен от этого. В терминале царил хаос: никаких сотрудников службы безопасности или информации не было, поэтому я прошел через вестибюль прямиком туда, где висел огромный телеэкран. Там уже собралась толпа, во все глаза смотревшая на него.
Австралиец тоже был там – я видел его уже знакомую рослую фигуру, рюкзак лежал на полу у его ног. Я протиснулся сквозь толпу и встал рядом.
– Привет, – сказал я, как будто был знаком с ним сто лет.
– Привет, приятель, я видел тебя в самолете. Гляди, разве это не нечто?
Мы посмотрели на телеэкран. Кадры сопровождал комментарий, но из-за гула голосов в терминале ничего не было слышно. Картинки и титры говорили сами за себя. Это был своего рода непрерывный монтаж кадров важнейших событий: самолеты таранят небоскребы и взрываются внутри зданий, наружу вырываются гигантские языки пламени, тщетные попытки спасения людей с земли, жуткие кадры оказавшихся в ловушке на верхних этажах несчастных, которые падали или совершали прыжок навстречу смерти, внезапное обрушение сначала одной башни, затем другой.
– Господи, они обе рухнули! – воскликнул австралиец. – Да этого просто быть не может!
Страшное зрелище повергло меня в шок. Даже толпа вокруг нас в терминале примолкла. Я подумал о людях, которые все еще были внутри, о пожарных, о полиции и машинах «Скорой помощи», сгрудившихся вокруг входов в здания. Это была беспрецедентная катастрофа, кошмарная, даже если бы обрушилось только одно здание, но два…
Ужас того, чему мы были свидетелями, лишил меня дара речи.
– Черт, мы только что увидели невозможное! – воскликнул австралиец. – Башни построены таким образом, чтобы выдержать столкновение с ними большого самолета.
– Но вы видели, что произошло! Самолеты с горючим…
– Этого недостаточно, чтобы их обрушить. Башни-близнецы были спроектированы с большим запасом прочности, все заложенные в расчеты коэффициенты были вдвое, а то и втрое выше обычных. Они не могут взять и вот так запросто рухнуть, осесть прямо вниз.
– Но мы видели, как это произошло, – повторил я, ничего не понимая. Пока я говорил, по телевизору повторно транслировали видео, на котором одна из башен на наших глазах оседала и рушилась, стальные колонны торчали с обеих сторон, а к земле устремлялось огромное облако обломков.
– Они падают, но это не обрушение. Это просто невозможно. Башни были построены так, чтобы выстоять, даже если в них врежется полностью заправленный топливом «Боинг 707».
Огромная пелена пыли застилала вид улицы и здания Нижнего Манхэттена.
– Вы говорите так, будто что-то об этом знаете, – заметил я.
– Я инженер-строитель, – сказал он. – Я работаю с архитекторами. Здания со стальным каркасом не могут обрушиться, это в принципе невозможно.
– Но огонь?..
– Без разницы. Никакое пламя, даже самой высокой температуры, не способно расплавить конструкционную сталь.
– А как насчет авиационного топлива?
– После первых нескольких секунд это мало что значило. Авиационное топливо сгорает слишком быстро, чтобы оказать какое-либо серьезное воздействие.
– Но это случилось! – Я махнул рукой в сторону телевизора. – Самолеты врезались в башни, повредили их, взорвались, устроили пожар.
– То, что вы видите, – это не обрушение, – сказал он. – Эти здания были взорваны. Это единственное объяснение. Кто-то, должно быть, заложил взрывчатку.
Я собрался было возразить, заявить, что это совершенно невероятно, но картинка на экране телевизора внезапно изменилась.
Еще одно здание было охвачено огнем, и клубы дыма растекались по голубому небу. В нижней части экрана красными буквами шли титры.
– Пентагон? – сказал я. – Они попали и в Пентагон?
– Этого я не знал, – ответил австралиец. – Что еще, черт возьми, подверглось атаке?
Мы молча стояли в толпе, время от времени продвигаясь вперед, по мере того как другие люди покидали терминал.
Шли минуты. Телеканал продолжал повторять одни и те же кадры – самолеты врезаются в башни и те начинают обрушиваться. А вот кадров о том, что случилось с Пентагоном, не было, что мы оба заметили.
– Это место – одно из самых охраняемых в США, – заявил австралиец. – Но почему нет записей с камер видеонаблюдения? Это смешно. Рядом с федеральными зданиями просматривается каждый дюйм пространства. У них должны быть записи. Что они пытаются скрыть?
Я согласился, но мы больше не говорили об этом. Шок от увиденного блокировал нормальные мысли. Мы сосредоточились на том, что нам показывали. Еще больше людей говорили перед камерами, пытаясь объяснить, что произошло, и сделать эти нападения хотя бы отчасти понятными. Медленно продвигаясь вперед, мы узнали больше из того, что говорилось, чему способствовали субтитры.
Новостные станции опрашивали свидетелей. Большинство были обычными людьми – офисные работники, туристы, водители такси или автобусов. Все они или стали свидетелями случившегося с улицы или же находились на тот момент внутри зданий, но сумели выбраться наружу. Да, они были там, но не всегда соглашались с тем, что говорили все остальные, хотя все, по их словам, были в шоке, увидев, как самолеты таранят башни.
Несколько свидетелей категорично заявили репортерам, что слышали громкие взрывы еще до того, как в башню врезался первый самолет. Один даже заявил, что за несколько минут до того, как появился первый самолет, он услышал и почувствовал мощный взрыв в подвале одной из башен. Это подтвердил водитель «Скорой помощи», который ехал по срочному вызову во Всемирный торговый центр в восемь тридцать, более чем за четверть часа до нападения на Северную башню. Некоторые свидетели описали самолет как не имевший опознавательных знаков. Один утверждал, что он был серебристо-белый, без иллюминаторов. Полицейский сказал, что слышал несколько взрывов внутри башен, когда те рушились, – это подтвердили двое пожарных, один из которых был сбит с ног взрывом в вестибюле Северной башни, когда спасался бегством. Одно интервью взяли у начальника пожарной команды. Белый от пыли, запекшейся на его волосах, лице и одежде, он хрипло выкрикивал ответы с улицы, где в окружении обломков и извивающихся пожарных шлангов стояли аварийно-спасательные машины, часть из них пострадали от упавших сверху обломков бетона. Он предупреждал о новых взрывах.
Политики выходили вперед, чтобы выразить свое соболезнование, ужас или принести людям слова утешения. С заявлением выступил вице-президент, поскольку сам президент Буш в тот момент возвращался президентским бортом из Флориды. Мэр Нью-Йорка. Сенатор. Еще один сенатор. Эксперт по строительству. Эксперт по терроризму. Эксперт по взрывчатым веществам. Эксперт по полетам. Представитель «Американских авиалиний» и еще один – сотрудник «Юнайтед Эйрлайнз», двух компаний, чьи самолеты были угнаны.
Картинка постоянно менялась, репортажи в прямом эфире из студии или с улиц перемежались записями предыдущих атак. Свидетели на улице, офисные работники, которым удалось спастись бегством, родственники и друзья пропавших без вести. Бесконечные повторы леденящих кровь кадров. Все люди, которых мы видели, были в истерике, некоторые плакали, многие растеряны, другие возмущены и взывали к мести.
Большая часть того, что мы видели, было репортажами о Нью-Йорке. Кадров о крушении самолета над Пентагоном в Вашингтоне пока не было. Там продолжал полыхать огромный пожар, но операторов не подпускали близко, а значит, камеры не могли выхватить какие-либо детали. Крупных разрушений не было, как не было и видимых обломков самолета рядом со зданием.
– Это то, что вы видели, когда садились в самолет? – спросил я у австралийца. В тот момент на экране появился, как я теперь знал, ранний кадр, вскоре после начала этого ада: верхние этажи Северной башни пылали, и из них валили клубы дыма. Южная башня еще не пострадала. Обе все еще выглядели практически целыми, без намека на грядущие катастрофические обрушения.
– Тогда это показывали в прямом эфире, – сказал он и через несколько минут зашагал прочь.
Я был в Колумбусе, штат Огайо. Я не знал никого, кто жил в этом городе или даже где-то поблизости. Мне негде было остановиться, я очень быстро обнаружил, что все отели в радиусе двадцати миль забиты под завязку. Воздушное пространство оставалось закрытым, все рейсы временно отменены. Я пытался взять напрокат машину, но ни одной свободной не осталось. Остаток дня я провел в аэропорту, пытаясь найти номер в отеле, ел нездоровую пищу из киоска, а когда все было распродано, купил себе еды в торговом автомате. Каждые несколько минут я пытался дозвониться до Лил. В трубке стояла гробовая тишина, но я заметил, что некоторые другие люди вокруг меня вновь начали выходить на связь. Значит, недосягаемым был не я, а Лил. Батарея в моем телефоне почти полностью разрядилась.
Примерно через час после посадки, пока я, по-прежнему стоя в толпе из нескольких сот человек, все еще смотрел на телеэкран в терминале, в моей голове начали складываться воедино все пугающие известия о рейсе АА 77. Борт вылетел из Вашингтона, из аэропорта имени Даллеса, в 8.20 утра и взял курс на Лос-Анджелес. Незадолго до девяти часов угонщики атаковали экипаж и проникли в кабину пилотов. Один из них взял управление на себя и развернул самолет обратно на Вашингтон. Сразу после девяти тридцати самолет на высокой скорости спикировал и на уровне земли врезался в западную часть Пентагона.
Хотя ее тело так и не было найдено или опознано среди руин и обломков, тогда или в последующие долгие и мучительные месяцы, я в конце концов пришел к выводу: Лил наверняка была в числе пассажиров этого самолета.
В ту ночь, когда я с трудом мог представить себе последствия этого дня, я урывками спал на полу терминала в Колумбусе, штат Огайо.

Глава пятая

Тогда: 2008–2009 гг. 

Русская история

Весной 2008 года мне позвонил человек по имени Брайан Клермонт. Он представился продюсером фильмов и телепередач и предложил встретиться на следующий день за обедом в Лондоне. Он не уточнил, о чем пойдет речь, сказал лишь, что хотел бы обсудить идею фильма, возможно, художественного, возможно, телевизионного. Тема не подлежала разглашению, пока мы не встретимся и не обсудим кое-какие вещи. Конечно, это пробудило во мне любопытство, и я попросил его сказать мне хотя бы, что за фильм он имеет в виду и каким образом я могу участвовать в его создании.
– Я смотрел программу на четвертом канале, – сказал он. – Пару недель назад. Один из ночных научных фильмов о теории струн. Вы упоминались как автор сценария.
– Помощник главного сценариста, – сказал я. На самом деле все, что я сделал в этой программе, – это быстро заработал пару сотен фунтов, прочитав ее сценарий, чтобы проверить его на точность, и указал на пару незначительных ошибок. Просто один мой приятель, работавший в телевизионном агентстве по поиску талантов, в ответ на какую-то услугу вывел на меня продюсерскую команду. Однако Клермонту я этого не сказал.
– Тогда вы понимаете, о чем я, – сказал Брайан Клермонт.
– Вы хотите снять фильм о теории струн? – сказал я.
– Нет. Кое-что другое.
Мы договорились встретиться в ресторане недалеко от Сити-роуд, и я на следующий день поехал туда.
Клермонт был немолод, полноват, лысоват. Он громко говорил и пил много вина, но был серьезен и полностью сосредоточен на том, чего хотел. Несмотря на его слова о конфиденциальности, когда мы говорили с ним по телефону, я обнаружил, что разговаривать с ним легко. Его сопровождала молодая женщина, которую он представил как Жаклин, свою помощницу. Большую часть времени она молчала, внимательно слушая то, о чем говорили мы с Клермонтом, и делала пометки в блокноте. Насколько я помню, на протяжении всей встречи Жаклин не проронила ни слова. Она сидела, склонив голову над блокнотом. Она не пила алкоголь и взяла себе на обед простой салат из шпината. Мы с Клермонтом заказали стейки.
После нескольких общих фраз я вкратце поведал ему о нескольких опубликованных мною статьях и профилях, а он, в свою очередь, описал телепрограммы, над которыми работал на протяжении многих лет, после чего подошел к делу.
– Меня интересует человек по фамилии Татаров, – сказал он. – Кирилл Татаров, русский математик, эмигрант, живущий в Нью-Йорке. Мне кажется, вы его знаете.
– Как бы вам сказать, – промямлил я, застигнутый врасплох. Я действительно знал Татарова, но, как и сам Клермонт, тоже был связан требованиями конфиденциальности. Я описал нашу встречу в Нью-Йорке, когда я брал у Татарова интервью в Институте Куранта, что не было великой тайной. – Я бы не стал утверждать, что хорошо его знаю, – осторожно добавил я.
– Но вы встречались с ним лично? Вы тогда писали о нем?
– Да.
– Что вам известно о том времени, когда он примерно на месяц исчез?
Так вот в чем дело! Я принялся энергично работать челюстями, как будто пытался разжевать очень жесткий кусок, и притворился, будто вспоминаю.
– Вы ведь знаете, о чем я говорю? – спросил Клермонт.
– Конечно. Что вас интересует?
Клермонт пустился в пространную историю о том, как он заключил контракт с независимой продюсерской компанией, работая поставщиком документальных фильмов о текущих событиях для Би-би-си, но что его контракт подходил к концу. Ожидалось некое щедрое вознаграждение, и он планировал вложить большую часть денег в свое дело и уже создал небольшую кинокомпанию. Ряд других разработчиков программ выразили желание присоединиться к нему, и он знал людей, которые готовы были вложиться в его проект. Все складывалось удачно, но пока что в его штат входили только он сам и Жаклин.
Он вручил мне свою визитку. Брайан Джулиан Клермонт, директор компаниии «Теорем Фильм Инишиативс» со служебным адресом в Лондоне, WC2. Телефон, факс, электронная почта, веб-сайт, социальные сети.
– Как во все это вписывается Татаров? – поинтересовался я.
– Что вам известно об 11 сентября?
– Наверное, больше, чем мне хотелось бы. Но наверное, так думают многие люди. – Меня начал беспокоить вопрос, к чему он клонит. – А в чем дело?
– Татаров был к этому причастен. Неким образом – я так и не узнал, как именно и в какой степени. Но он наотрез отказался это обсуждать, отчего я подумал, что это повлияло на него больше, чем он готов признать. Место его работы недалеко от Граунд-Зиро.
Может, все дело в этом. В любом случае в прошлом месяце я поехал в Нью-Йорк и встретился с ним. Он уже довольно стар, но его разум все еще остер, как лезвие бритвы. Если честно, он напугал меня. Он весьма впечатляет, но за ходом его мыслей сложно уследить. С вами тоже было так?
– Я журналист, пишущий на научные темы. Я справился.
– Он не стал рассказывать о том времени, когда исчез, не делился тем, что знает об 11 сентября. Он сказал, что в тот день был в Нью-Йорке, слышал, как пролетел первый самолет – за секунды до того, как тот врезался в Северную башню, но большую часть этого времени смотрел телевизор, как и все остальные. Честно говоря, поездка к нему оказалась пустой тратой времени. Но он вручил мне несколько журнальных вырезок, и в одной из них я увидел интервью, которое он дал вам.
– Это очень старое интервью, – сказал я. – Кажется, десятилетней давности?
– Что-то вроде того. А вы? У вас есть соображения насчет того, что он делал, когда исчез?
– Нет, – солгал я.
– Вы не знаете, где он был, с кем он был и чем занимался?
– Нет, – повторил я.
– У меня такое чувство, что вы что-то от меня утаиваете.
Вспомнив, что Клермонт предупреждал меня о том, что у нас будет конфиденциальная встреча, я подумал: в эту игру могут играть двое.
– Зависит от того, что вам нужно, – сказал я.
– Значит, вам известно больше, чем вы готовы признать.
Поняв, что мы сошлись в спарринге, я позволил ему немного поупражняться в нем. Первая бутылка вина быстро опустела, и Клермонт заказал другую. Жаклин попросила вторую бутылку минеральной воды. Мы с Клермонтом продолжали прощупывать друг друга на предмет того, что, собственно, известно собеседнику, не выдавая слишком много своей осведомленности.
Я провел с Татаровым несколько часов того времени, когда он исчез. Но он предупредил меня, что это дело секретное, что за ним зорко следят ЦРУ и ФБР, а также, вероятно, Агентство национальной безопасности и, возможно, Министерство иностранных дел Великобритании. Среди прочего предметом их обеспокоенности было его русское происхождение, и они опасались, что российские спецслужбы могут попытаться вернуть его в Россию. Сам Татаров явно считал это чем-то вроде шутки, но я тем не менее вынужден был подписать соглашение о конфиденциальности, чтобы удовлетворить требование правительства США.
На момент моей первой встречи с Клермонтом Кирилл Татаров был еще жив и здоров и, насколько я знал, пребывал в Нью-Йорке и работал в Институте Куранта. Я из благих намерений солгал Брайану Клермонту. Знания и мысли Татарова по поводу 11 сентября стали главной причиной его опасений. Мои уста были запечатаны, ведь я обещал хранить молчание. Знал ли я, где находился Татаров, когда он, как казалось, исчез из остального мира? В том смысле, какой Клермонт имел в виду, задавая свой вопрос, да, я знал. Некоторое время я был с ним там. Но на более глубинном уровне, понятном только самому Татарову, я не имел ни малейшего представления о том, где  он был – его способность к абстрактному мышлению, равно как его умение соединять на первый взгляд разрозненные концепции в связный аргумент были для меня полной загадкой. С кем он был? Люди вроде Татарова не нуждаются в обществе других людей, хотя кое-кто, в том числе математики-теоретики, действительно могли присутствовать. Что он делал? Когда я увидел его, он разговаривал, сидя в кресле, и пил довольно много мутной и неприятной на вкус воды. Здесь особо не о чем рассказывать. Мы разделили скромный обед. Он говорил много, гораздо больше, чем я ожидал.
Мне было интересно, что именно в истории Татарова привлекло внимание Клермонта. Какой фильм он задумал? Разумеется, не про 11 сентября, не сейчас, спустя столько лет. Если нет, то как он рассчитывал снять фильм для широкой аудитории (что, как я предположил, и было у него на уме) о человеке, который был интеллектуалом до мозга костей и занимался вещами, непонятными большинству обывателей, и ко всему, по «нормальным меркам», был социофобом?
Что уже было известно Клермонту? Что его интересовало? Может, он сам был математиком?
Мы еще несколько минут безрезультатно ходили вокруг да около. Наконец я не выдержал.
– Что вы хотите от меня? – спросил я в лоб.
– Мне нужен сценарий, и как можно скорее. Сначала мне понадобится набросок, чтобы знать, какие идеи у вас возникают, о чем вы думаете. Это должно быть что-то такое, что я могу показать другим, что-то, о чем мы можем поговорить, и еще лучше – использовать, чтобы собрать больше денег. Мы с вами заключим две сделки: сначала мы можем договориться, чтобы вы сделали набросок, а затем, когда все его посмотрят и если дело перейдет на следующий этап, я закажу первый черновой вариант сценария. Вы когда-нибудь раньше писали сценарии? У вас есть агент?
Наконец мы заговорили на знакомом мне языке и сразу перешли к практическим деталям. Жаклин все записывала.
Обычно я стараюсь никогда не соглашаться с суммой гонорара до того, как мой агент обсудит его со мной, но в процессе создания фильма возникал вопрос о дочерних компаниях – агент наверняка захочет знать, какие подводные камни это может повлечь за собой. Остальные вопросы требовали согласования. Я хотел знать, например, как скоро потребуется черновой набросок, чтобы успеть закончить или отложить другие мои заказы, которые уже были начаты. Объем материала также имеет значение – Клермонт пару раз сказал, что оставит его на мое усмотрение, но я уже знал об опасностях отправки заказчику работы, которая казалась ему или слишком короткой, или слишком длинной. Мы согласовали количество страниц, и я убедился, что Жаклин это записала.
Как только ключевые вопросы были улажены, Клермонт стал более откровенным. По его словам, ему нужен фильм об истории любви двух математиков. Ошарашенный столь противоречивым сочетанием, я попросил его повторить сказанное.
– История любви двух математиков, – повторил он.
Временное бегство Татарова от мира было попыткой примирения и воссоединения с великой любовью его жизни, женщиной из его прошлого, которая была отмечена некой загадочной проблемой, и приведшей к их разрыву. В настоящее время они оба зрелые люди и работают над одной и той же теоремой. Я вновь счел своим долгом вставить, что Татаров трудился над попыткой разрешить гипотезу, а не теорему.
– Какая разница? – сказал Клермонт. – Кто будет знать, кого это волнует?
В своем фильме он планировал снять в главной роли знаменитого актера по имени Тед Кэннери, или сэра Эдварда Кэннери, коим тот недавно стал. Сэр Эдвард сам предложил себя на роль Татарова. Он должен был сыграть в паре с одной из трех или четырех столь же выдающихся женщин-исполнительниц его собственного поколения. Какая из этих великих дам в конечном итоге получит роль, будет зависеть от многих факторов, и это еще не было решено, но меня это не касалось. Съемки будут проходить зимой на заснеженном роскошном гольф-курорте в Шотландском нагорье. Это тоже уже было решено. Мне не нужно было беспокоиться о практических деталях.
Вот и все. Остальное предлагалось на мое усмотрение – что и как должно случиться, что будет в итоге, что киношный Татаров обнаружит, решит, узнает или чем поделится, – вот суть истории, которую мне предстояло написать.
– Кирилл Татаров в курсе, что вы собираетесь снять о нем фильм? – спросил я.
– К нему уже обратились.
– Он согласился?
– Над этим работает один мой человек в Нью-Йорке. Мы не видим в этом проблемы.
– Вы хотите сказать, что он не ответил.
– Пока нет.
Я подумал о «киношном Татарове». Еще когда мы с Клермонтом обсуждали это в ресторане, я решил, что Татарова нельзя называть своим именем. Большинство людей, которые пойдут посмотреть фильм, вспомнят инцидент, на котором тот основан, но лишь частично, весьма смутно. Они вряд ли узнают или вспомнят подробности, им будет все равно. Поскольку я встречал настоящего человека, который был не от мира сего – странный, абстрактный, порядочный, несомненный гений, по сути своей хороший и значимый человек, – мне казалось, что его следует как-то изолировать от попыток романтизировать эти несколько недель бегства от бесконечных мыслей, кружившихся вокруг гипотезы Пелерена. Поэтому Кирилл в моей голове вскоре стал «Сергеем», а перед тем, как я покинул ресторан, он уже носил фамилию «Калугин». Это в некотором смысле освободило меня от моих знаний о реальном человеке, и я уже с первых минут почувствовал, как начинает развиваться выдуманная история.
Это был первый акт художественного творчества, повлекший за собой многие другие.
Я понятия не имел, с какой стороны взяться за это дело, но поскольку сумма, предложенная мне Клермонтом, была весьма существенной, я в этом не признался. На самом деле я имел лишь смутное представление о том, что такое предварительный набросок сценария. Покинув Клермонта и Жаклин, я прямиком пошел в книжный магазин одного кинотеатра в Вест-Энде и купил книгу на эту тему. Увы, она не оправдала моих ожиданий. Позже я нашел несколько образцов таких набросков в Интернете и скачал те, которые фактически превратились в фильмы, те, о которых я помнил, что когда-то смотрел их. От них оказалось гораздо больше пользы.
Через месяц я отправил плод своих трудов Клермонту, ожидая немедленного ответа. Время в конце концов важно, сказал он мне, когда мы расстались. Прошло несколько недель, и я уже решил, что больше не получу от него известий, как вдруг обнаружил в электронной почте письмо с прикрепленным к нему файлом. Письмо было от Джеки (помощницы Клермонта за тем памятным обедом, но теперь сократившей свое имя).
Брайан, сообщила мне Джеки в электронном письме, был в восторге от моей истории. В ближайшем будущем они перейдут к следующему этапу. Тем временем у Брайана возникло несколько собственных идей. Он сделал пару-тройку примечаний и спрашивал, могу ли я взглянуть на них и включить их в свой черновик. Она отправила их в формате PDF. Я скачал их и распечатал.
Примечания состояли из присланного мною наброска с многочисленными пометками от руки. Первая из идей Брайана бросалась в глаза уже на первой странице: «Сергей» стал «Иваном».
Эта на первый взгляд мелочь была, однако, ключом к тому, что последовало дальше: «пара-тройка идей» оказались пестрым калейдоскопом замен, удалений, возвратов на место, пузырей с текстовыми вставками, заметок на полях, сделанных разными цветами, перемещений со стрелками и так далее.
Я был так подавлен и деморализован, что не мог заставить себя снова взглянуть на мой набросок больше недели. Однако в итоге я взял себя в руки и закончил переписывание. Полный дурных предчувствий, я отправил его Клермонту. Я, что называется, уперся рогом и переименовал «Ивана» обратно в «Сергея», молча проигнорировал самые неработающие из его пометок, но учел как можно больше других так называемых «предложений» Брайана.
Пока я ждал его ответ, мне позвонила Джеки.
– Я подумала, что вам будет интересно узнать, – начала она, сделав ошибочное предположение. – Брайан в восторге, что действие в вашем сценарии разворачивается на шотландском острове, а не в Хайленде. Он надеялся снимать в отеле «Глениглз», но думает, что это сработает почти так же хорошо.
Она умолкла. Я ждал, что она скажет дальше, и подозревал неприятности. Будут ли новые изменения?
– Это все? – спросил я.
– Самая хорошая новость заключается в том, что мы нашли нового спонсора, что позволяет нам перейти к следующему этапу, и Брайан даст вам «добро» позже на этой неделе и попросит сделать еще один черновик. Вы все еще работаете со своим агентом?
– Да, – сказал я.
– Мы свяжемся с вами. О, есть еще одна записка, которую Брайан попросил вам передать. Наш новый спонсор владеет роскошным отелем на Виргинских островах и считает, что фильм должен сниматься там. Это ведь просто вопрос изменения десятка слов здесь и там, не так ли?
Я отправил второй черновик, потом третий. Я уперся рогом и сохранил шотландский пейзаж во втором черновике, но проиграл битву отелей в третьем. Снежная буря превратилась в тропический ураган. Затем спонсор передумал, и обещанные финансы исчезли. Шотландский пейзаж вернулся. Эту халтуру мне стыдно вспоминать, но Брайана Клермонта она удовлетворила, и вскоре после того, как он ее прочитал, он поручил мне написать полный текст сценария. Я мысленно послал Кириллу Татарову извинения в глубокой надежде на то, что он никогда не увидит фильм, а если и увидит, то найдет его настолько далеким от собственной реальности, что даже не заподозрит, что неким образом причастен к нему.

Когда ложь заменяет правду

Я принял заказ на написание сценария, потому что мы с Клермонтом заключили сделку и мне позарез нужны были деньги. Я столько раз мысленно прокрутил эту историю, что все детали сюжета приходили мне в голову естественным образом, а персонажи – которые теперь находились где-то посередине между теми, какими я их изначально задумывал, и теми, во что их превратили многочисленные переписывания, – оживали на глазах и как будто сами сочиняли свои диалоги. Так что писать сценарий было делом несложным, и он был закончен на удивление быстро, но все же совесть продолжала мучить меня.
После еще одного длительного молчания Клермонт объявил, что требуется второй вариант сценария. Он пригласил меня в свой новый офис, чтобы я просмотрел его записи и решил, что нужно сделать. Увы, к этому времени мое вдохновение иссякло, как и мое терпение. Я решил воспользоваться пунктом моего контракта, который позволял третьим лицам взять на себя роль «совместных» авторов проекта. Полагаю, что Брайан Клермонт испытал такое же облегчение, как и я.
Таким образом, сценарий фильма «Сергей и Таня» был передан двум известным киносценаристам, которые и доделали историю. Они не работали вместе, второй сценарист был призван заменить первого из-за проблем с тем, что в мире кино называют «творческими разногласиями». К моему огромному удивлению, позже в том же году фильм был фактически снят и смонтирован, приобретен дистрибьюторами и вышел в прокат и даже удостоился рецензий в прессе.
Я не смотрел этот фильм на публичных показах, но Брайан Клермонт добросовестно прислал мне предварительную копию на DVD, и я посмотрел его дома. Позднее фильм «Сергей и Таня» транслировали по кабельному телевидению, и время от времени его до сих пор повторяют, обычно в ночное время, из-за одной конкретной сцены с участием сэра Эдварда и молодой актрисы, сыгравшей журналистку Элли Харсент. Рейтинги журналов и веб-сайтов обычно дают фильму две звездочки, и я до сих пор надеюсь, что Татаров так его и не увидел.
Это долгое участие в создании фильма имело для меня и положительный результат, воскресив в памяти реальность исчезновения Татарова, то, как я ненадолго оказался вовлечен в этот эпизод, и то, что он осторожно, окольным путем, сказал, когда я приехал на встречу с ним.
Переосмысление реального инцидента как вымышленного помогло мне понять актуальность вымысла, рассказанной истории, когда правда неудобна, слишком сложна для объяснения или просто это что-то такое, что вы желаете скрыть. Истории же можно рассказывать.

Глава шестая

Тогда: 2002 г. 

Придорожная встреча

В конце лета, почти через год после терактов 11 сентября, я и Мартин Оливер Виклунд договорились встретиться в ресторане на 95-м шоссе на выезде из Балтимора. Это был сетевой ресторан морепродуктов и стейков; сеть – дорогая и любимая американскими журналистами-кулинарами, но все же сеть. Я приехал на встречу рано, не намеренно, а потому, что мой отель находился в том же районе и просто так получилось.
Ресторан был просторным, с несколькими проходами между столиками и кабинками. Создавалось впечатление солидности и постоянства не в последнюю очередь потому, что стены были сложены из открытой каменной кладки, а потолок поддерживали деревянные опоры. Ресторан был построен вокруг настоящего, довольно старого дерева, чей ствол и мощная корневая система доминировали в центре обеденной зоны. Крона дерева находилась над зданием, видимая через несколько застекленных отверстий в потолке. Освещение по всему ресторану было приглушенным, каждый столик или кабинка освещались маленьким верхним светильником. Шагнув внутрь с яркого солнечного света, вы как будто попадали в ночь.
Меня провели к большому угловому столику, заранее заказанному офисом Виклунда. Его отличала большая уединенность, чем у большинства других столиков, с верхней частью обрешетки стен на уровне глаз с каждой стороны. Столик соседствовал с одним из немногочисленных маленьких окон. С полукруглого дивана было невозможно увидеть большую часть территории снаружи – а то, что все-таки удавалось разглядеть, было частью огромной парковки. Слепящий полуденный свет скрывали плотные жалюзи.
Официант сразу же подошел к моей кабинке и вручил мне огромную ламинированную дощечку меню. Мигель,  значилось на бейджике. Он был готов поведать мне о дежурных блюдах, но я сказал, что хотел бы дождаться моего спутника, и тогда он спросил меня, что я желаю выпить.
Я потягивал ледяную воду и ждал, когда приедет Мартин Виклунд. Я нервничал при мысли о встрече с ним, но мне было любопытно, и я испытывал смешанные чувства по поводу того, что он расскажет мне о смерти Лил. Вдруг что-то такое, чего мне лучше не знать? Тем не менее я должен был это услышать – ужасные события того дня в прошлом сентябре были еще свежи в моей памяти, и слишком много вопросов оставались без ответа. Особенно мне не давал покоя вопрос о том, как она умерла. Как и многим другим людям, потерявшим в результате терактов 11 сентября родных и близких, мне недоставало в этой истории финальной точки.
Тело Лил оказалось в числе многих, которые по необъяснимым причинам так и не были найдены. Опознание многих жертв оказалось неточным, в основном из-за того, что было обнаружено очень мало останков, а также из-за скверного их состояния. Даже после самых разрушительных авиакатастроф человеческие тела – или оторванные части тел – обычно поддаются судебно-медицинской идентификации. Мужчина, женщина или ребенок, насильственно убитые или сожженные, разорванные взрывом или ударной волной, оставляют множество следов, которые можно идентифицировать с помощью судебной экспертизы. Однако из-под обломков башен-близнецов было извлечено менее трехсот неповрежденных тел.
Были обнаружены тысячи крошечных частичек тел, и из них еще шестнадцать сотен жертв были опознаны. Но более тысячи человек, которые, как известно, погибли во Всемирном торговом центре, либо в одном из зданий, либо на земле, либо в одном из самолетов, не оставили по себе никаких заметных следов. Как такое могло быть?
Что касается катастрофы у Пентагона, в которой погибла Лил: власти действовали скрытно, уклончиво или все отрицали. Спустя год после тех жутких событий так и не была обнародована информация с бортовых самописцев самолета, который врезался в здание. Почему? Почему от нас скрывали, что говорилось в кабине пилотов, когда происходила эта катастрофа? В обычных обстоятельствах то, что летный экипаж мог говорить в последние моменты крушения самолета, часто скрывалось от общественности, и это понятно. Но самолет, врезавшийся в Пентагон, захватили террористы, и их голоса должны были быть записаны на пленку!
Записанные технические данные обреченного самолета также должны были обнародовать – уже возникли разногласия по поводу радиолокационных данных, вопросов управления полетами и ряда других вещей.
В то время, когда мы с Мартином Виклундом договорились о встрече, Комиссия по терактам 11 сентября еще не была сформирована, и знание большинства людей о случившемся было расплывчатым или полным домыслов. В значительной мере оно основывалось на репортажах с места событий в СМИ, которые они видели в то время, или в отредактированных повторах, или на их собственных смутных воспоминаниях об интервью со свидетелями и выжившими. Дальнейшее освещение не отличалось точностью: в СМИ появлялись бесконечные продолжения, высказывались предположения, но лишь время от времени и лишь в течение первых нескольких месяцев. Постепенно теракты 11 сентября стали тем, что было всем известно, но что редко кто-либо обсуждал.
В Афганистане под руководством США шла война с неизбежными жертвами, ходили бесконечные слухи о том, что «на самом деле» произошло 11 сентября, и в целом то, что люди знали или думали, не могло быть подтверждено из-за скрытной позиции властей. Все замалчивалось под лозунгом «войны с террором».
В этой атмосфере официального молчания в США и других странах начали появляться различные теории заговора. Но в основном в Америке, где версия властей была вскоре взята на вооружение популярными СМИ и впоследствии набрала силу. Поскольку не все в ней соответствовало тому, что некоторые люди считали правдой, начали задаваться вопросы. Пилоты авиакомпаний указали, что самолеты летели слишком быстро, слишком низко, что делало их практически неуправляемыми даже профессиональным экипажем и, конечно же, вне всех известных параметров безопасности. Не было записей с камер видеонаблюдения, на которых предполагаемые угонщики садились бы в самолеты, хотя все три аэропорта вылета имели камеры наблюдения на каждом выходе на посадку. Почему система ПВО не перехватила угнанные самолеты?
Тем не менее консенсус с официальной версией сохранялся. Считалось нелояльным к жертвам, нелояльным к стране поднимать вопросы о том, чему, по мнению людей, они стали свидетелями по телевидению. Стало казаться, что сомнения – это прерогатива маргиналов, групп, выступающих против истеблишмента, неумных теоретиков заговора. Официальная история была патриотической – американской историей.

Придорожный совет

У меня не было времени на теории заговора, но мне нужны были факты о смерти Лил. Я знал только то, что знал – что это еще не все. Именно это стояло за моим желанием встретиться с Виклундом, предложение, которое я некоторое время медлил сделать, но в конце концов сделал, правда, с большой неохотой. Он или люди, работавшие на него, тянули с ответом несколько недель. Это заставило меня заподозрить, что он чувствовал то же самое, что и я.
Для меня он был муж-сухарь, который на момент смерти Лил разводился с ней, планировал разделить деньги и собственность, причем не спорил и не ссорился из-за этого, а использовал в качестве доверенных лиц адвокатов. Я же был для Виклунда – кем? Ловчилой, который поспешил занять его место, который стал любовником его жены? Конечно, но было ли это все еще проблемой? И было ли когда-нибудь?
Я продолжал разглядывать ресторан, ожидая прихода Виклунда. Я крайне смутно представлял, как он выглядит – снимки, которые показывала мне Лил, были старыми. Но даже тот день уже ушел в дальнюю даль, остался за непреодолимой пропастью, созданной ее смертью. С тех пор произошло много такого, что стерло или отредактировало большую часть моих воспоминаний.
К этому времени я побывал в Гранд-Рапидс, штат Мичиган, где присутствовал на поминальной службе по Лил, и познакомился с ее родными – родителями, Эльзой и Томасом Тренчерами, сестрой-близняшкой Элисон, старшей сестрой Мейзи и братом Джеффри. Мартина Виклунда на этом мероприятии не было, и, насколько я мог судить, его там и не ждали. Никто его ни разу не вспомнил.
После поминальной службы – короткой и трогательной, с успокаивающей чередой нежных слов от друзей и сестер Лил – я подошел и представился Томасу и Эльзе. Я понятия не имел, как они меня встретят, но я зря волновался. Они слышали обо мне. Более того, чем дольше я разговаривал с ними, тем больше я осознавал, как много Лил рассказывала им обо мне.
Мартин Виклунд так и не был упомянут, а фамилия Лил на поминальных карточках была Тренчер . Мы все согласились с тем, что нам необходимо выяснить, как она погибла, и что первоочередной задачей является найти и достойно предать земле ее тело. Наше общее горе безутешно покоилось на мелководье под внешним спокойствием.
Три месяца спустя я вернулся в США, ожидая встречи с Виклундом. Я два или три раза просмотрел меню, но так и не решил, что заказать. Официант быстро прошел мимо и свернул за угол рядом с моим столиком. Улыбаясь, он кивком указал в сторону входа.
Тогда я заметил, что в здание незаметно вошли двое мужчин в темных костюмах. Один из них остался стоять рядом со стойкой метрдотеля. Скрестив на груди руки, он зорко оглядывал столики – его взгляд упал в мою сторону, но, похоже, я заинтересовал его не больше, чем кто-либо другой. Он отвернулся и стал рассматривать другой конец зала. Другой мужчина не торопясь, спокойно и небрежно прогуливался по залу, по проходам, ни с кем не встречаясь взглядом. Наушник в его ухе явно был подключен к чему-то спрятанному под его пиджаком.
Я снова выглянул в затененное окно наружу. И лишь тогда заметил, что к ресторану подъехали три большие машины. Они стояли на стоянке, но не на размеченных местах, – все три черные, блестящие, в чьих полированных боках отражалось солнце. Они заблокировали выезд двум из длинного ряда машин посетителей ресторана, которые уже были припаркованы там. Рядом с машинами стояли двое мужчин и женщина, все трое в деловых костюмах: женщина заняла позицию у переднего автомобиля, внедорожника. Один из мужчин встал рядом с последним, тоже внедорожником, а третий – у задней двери машины в центре группы. Этот автомобиль был низким и тяжелым. Внутри всех трех ждали водители. Окна пассажирского салона средней машины были посеребренными.
По какому-то сигналу, который я не заметил, все трое одновременно пришли в движение и быстро подошли к средней машине. Из нее вылез пассажир. Все четверо направились ко входу в ресторан и ненадолго пропали из моего поля зрения.
Я понял: человеком в средней машине был не кто иной, как Мартин Виклунд. Теперь я узнал его по фотографиям, которые показывала мне Лил, но до этого момента я не смог бы описать его по памяти. Среднего телосложения, подтянутый и пышущий здоровьем. У него были густые светлые волосы, коротко стриженные, как у военного. Он выглядел как спортсмен: спортивные штаны, толстовка с выцветшим логотипом НАСА, ярко-белые кроссовки, на плечах оранжевое полотенце.
Когда он и остальные вошли, метрдотель моментально узнал его и с профессиональной улыбкой указал на мой столик. Он подошел один – остальные остались стоять у двери, еще раз окинули взглядом обеденный зал и вышли наружу. Один встал рядом со стойкой метрдотеля, где застыл, как статуя, не сводя глаз с зала.
– Бен! – Виклунд скользнул на скамейку напротив меня. – Рад наконец встретиться с вами. Времени у меня в обрез, но я думаю, нам есть о чем поговорить.
Появился официант Мигель, пододвинул доску с меню Виклунду, но тот не глядя отодвинул ее. Лишь попросил две диетических колы и немного закусок. Официант налил ледяной воды и ушел. Виклунд поднялся со своего места. Он потянулся ко мне, и мы обменялись рукопожатием. Другой рукой он схватил меня за плечо.
– Вы для этого прилетели из Англии? – спросил он, так и не отпустив мое плечо.
– Нет, – сказал я. – Есть люди…
– Всегда есть люди. Послушайте, я должен извиниться за то, как я сейчас одет. Сегодня днем у меня весьма плотный график, но я иду в спортзал. И смогу поесть лишь поздно вечером. Вы тоже тренируетесь? Думаю, вам это не помешало бы. Не хотите потом пойти вместе со мной? У нас в Пентагоне есть отличный тренажерный зал – закрытый для публики, но я могу организовать для вас пропуск. Вы ведь немного старше меня? На год или два, помнится, Лилиан говорила. Начать никогда не поздно.
– Я удовлетворен своей физической нагрузкой. Вполне достаточно.
– Ясно. Где эта чертова кола? Давайте закажем что-то покрепче, Бен. Любите ржаной виски?
– Люблю.
Наконец он убрал руку с моего плеча и подал знак Мигелю, который уже нес нам нашу кока-колу. Виклунд заказал большую порцию виски и стакан газированной минеральной воды.
– Вы хотите поговорить, – сказал он. – Нам обоим нужно многое сказать. Признаюсь честно: Лилиан была замечательной женщиной. Второй такой просто нет. Я до сих пор ее обожаю. Думаю, вы тоже. Что скажете?
Я был поражен его прямотой.
– Я хочу знать о Лил, о том, как она погибла.
– Да, я догадывался, что вы меня об этом спросите. Итак, Бен, что я могу рассказать вам о ней?
– Она была на рейсе АА 77, когда тот разбился? – спросил я. – Ее имя не фигурирует в списке пассажиров, но она вылетела в Лос-Анджелес из аэропорта имени Даллеса, и…
– Ее не было в списке пассажиров. Нас никогда не бывает в них.
– Что вы хотите этим сказать? Опубликованные в прессе списки представляли собой стандартные компьютерные распечатки авиакомпании.
– Да, так выглядели списки, опубликованные в прессе, но это полная чушь. Мы не знаем, где они их нарыли и кто их составил. Только не мы. Имя Лилиан не появилось бы ни в одном подобном списке. Это стандартная процедура. Всякий раз, когда она или я куда-то летели, я поручал заказ билетов своим людям в Департаменте. Это протокол Департамента. Для официальных лиц Министерства обороны всегда зарезервировано несколько мест. Нас не вносят в списки пассажиров.
– Но она была в том самолете?
– Полагаю, что да. Сначала она хотела вернуться в Нью-Йорк, но я сказал, что, наверное, ей лучше вылететь ранним рейсом в Лос-Анджелес, как и планировалось.
– Почему лучше? – спросил я. Виклунд пожал плечами и отвернулся. Стоявший у стойки метрдотеля человек был невозмутим. Он даже не смотрел на нас. – Вы были здесь, на восточном побережье, – сказал я, так и не услышав ответа. – Но я думал, вы в Лос-Анджелесе. Так мне сказала Лил. Вот почему она летела туда. Вы хотели, чтобы она прилетела к вам.
– Лилиан сказала мне, что собиралась встретиться с вами. Я тут ни при чем.
– Мы планировали встретиться позже, после того как она съездит в ваш дом в Венис-Бич. Вы попросили ее забрать личные вещи, чтобы дом можно было поскорее выставить на продажу.
– Она вам это сказала? Это неправда. Дом в Венис-Бич был продан за несколько недель до того. Она это знала. Я уже выехал из него.
– Что? Лил сказала, что вы были там…
Виклунд даже бровью не повел. Я был сбит с толку его отрицанием того, что я всегда считал не подлежащими сомнению фактами.
– Разве у вас не было такой договоренности? – продолжил я. – Когда она сказала, что вы могли бы сделать все самостоятельно, вы настояли на том, чтобы она прилетела к вам в Калифорнию.
– К тому времени в этом доме жили люди, которые купили его у меня. Как по-вашему, о чем она думала?
– Именно это я у вас и хочу спросить!
Пока мы с ним разговаривали, Мигель принес наши напитки. Я был поражен собственной страстью, хотя и пытался сохранить контроль над фактами в том виде, в каком я их знал, какими их изложила Лил. Я сделал глоток виски, слишком большой и слишком быстрый. Он обжег мне горло. Я тотчас вспомнил, что не люблю ржаное виски.
– Я прилетел обратно в Вашингтон, чтобы встретиться с ней, – сказал Виклунд. – Она знала это, потому что именно этого ей и хотелось. Она почти никогда не бывала в нашем доме в Венис-Бич, говорила, что он ей не нравится.
– Она говорила мне, что ненавидит его.
Виклунд сохранял внешнее спокойствие. Он пристально смотрел на меня. Его голубые глаза, казалось, никогда не мигали.
– Вы предупредили ее, чтобы она не летела во вторник. Это был вторник, 11 сентября. Почему вы ей это сказали?
– Я такого не помню.
– Но она сказала мне именно так! Сказала, что вы определенно ее предостерегали. Вы… вы знали, что должно было случиться?
– Я знал что , Бен?
– Про угон. Вы располагали какой-то информацией?
– Это серьезное обвинение.
– Это вопрос, а не обвинение.
– Нет, я не располагал информацией о том, что должно было случиться в тот день.
– Тогда почему вы предостерегли Лил, чтобы она никуда не летала?
– Я такого не помню, – повторил он. – У нас есть ряд регулярных рейсов в аэропорты имени Даллеса и Рейгана, а также из них. Авиакомпании всегда держат для нас на определенных рейсах свободные места.
– Для нас?
– Должностных лиц и сотрудников Департамента.
– Лил не работала в Департаменте. – Говоря эти слова, я поймал себя на том, что как будто слышу их от кого-то другого. – Или все же работала?
– Она иногда работала со мной. В тот день 11 сентября – да. Был вторник, но по вторникам мы обычно почти никуда не летаем. Может, это я и имел в виду. Иначе почему она решила, что это предупреждение? Если бы Лилиан 11 сентября планировала вылететь в Лос-Анджелес, ей пришлось бы самой заказывать свой билет, но Департамент оплатил бы счет. Вы хотите, чтобы я изучил это вместо вас?
– Я лишь хочу знать, была ли она в тот день на рейсе AА 77, и если да, то почему ее тело так и не было найдено. В самолете находились шестьдесят четыре человека – шесть членов экипажа и пятьдесят восемь пассажиров, включая угонщиков.
– И еще сто двадцать пять были убиты внутри здания. В тот день множество людей пропали без вести. После того как Всемирный торговый центр рухнул…
– Я в курсе, – перебил его я. – В Пентагоне пропавших без вести было не так много, но все же… Лил, должно быть, одна из них, но поскольку в официальном бюллетене ее имени нет, существует вероятность, что ее вообще не было в том самолете. Может ли это означать, что ее рейс был забронирован вашими сотрудниками?
– Возможно. Не исключено, что в этом вы правы, Бен. Но вы не можете полагаться на заявление прессы. Это была фальшивка, а не подлинный документ.
– Откуда вам это известно?
Он ничего не ответил, но после паузы все же сказал:
– Вы хотите, чтобы я узнал, кто в офисе забронировал билет Лилиан?
– Да.
Он вынул из брючного кармана блокнот и, вытащив из колечек проволочного переплета тонкую шариковую ручку, перевернул несколько страниц и что-то записал.
– У вас есть адрес, по которому мои люди могут вас найти? – спросил он. – Или номер мобильного телефона?
– Я остановился в отеле «Бест Вестерн» в аэропорту Балтимора.
Я назвал ему номер моего мобильного, и Виклунд записал его. Он взглянул на свои наручные часы, большой циферблат с аналоговыми стрелками и цифровым дисплеем, такие часы обычно носят бегуны, чтобы следить за пульсом, артериальным давлением и так далее. Он давал понять, что нам пора закругляться, но мне хотелось узнать больше.
– Была Лил перед полетом в Вашингтоне?
– Да.
– То есть она вылетела отсюда. И вы ее видели.
– Да.
– А вы когда-нибудь были в Лос-Анджелесе?
– Когда-нибудь? Что вы имеете в виду? Я был там.
– Но вы прилетели к ней, чтобы увидеться.
– Я попросил моих людей забрать ее из аэропорта. Она прилетела из Нью-Йорка.
– Она остановилась у вас?
– Она всегда останавливалась у меня. Не думаю, чтобы вы возражали. Она сказала, что вы не будете против.
– Мне она говорила, что останавливалась в отеле, когда прилетала к вам.
– Думаю, она много чего вам говорила, Бен. Мы были мужем и женой. Извините, но это так. Наш брак никто не отменял. Полагаю, она рассказала вам какую-то историю про развод?
Я посмотрел на стол.
– Да.
– О нем даже не шла речь.
– Вы не жили вместе.
Он помахал рукой, как будто сомневался.
– Мы жили каждый своей жизнью, жили порознь, не задавали вопросов. Возможно, ее это устраивало, а вы подумывали о другом. У нас так было с самого начала и до конца. Мне казалось, вы знали. Как вы могли этого не знать?
Я сидел молча, сжигаемый изнутри огнем. Как могла Лил, ушедшая из моей жизни почти год назад, дотянуться до меня из-за ада 11 сентября и по-прежнему причинять мне такую боль? От этого давнего предательства мое сердце защемило. Неужели это правда? Я помнил все, что она говорила о своем неудачном браке с этим мужчиной, и безоговорочно этому верил. Мог ли я ей не верить?
Ясные, правдоподобные описания тупика, в котором они оказались, красноречивые детали и разные случаи, крошечные намеки, походя брошенные замечания. Мартин неизменно пребывал в прошедшем времени. Но что, если Мартин сейчас лгал, запоздало мстя мне? Неужели он проверял меня, чтобы увидеть мою реакцию или то, что я могу сделать?
Ослепленный шоком этих неожиданных откровений, я вслепую пошел дальше.
– Так она работала на Департамент или нет? – спросил я, зная, что наверняка услышу что-то еще.
– В Пентагоне – нет. Только не там. Ее основная работа была в этом издательстве в Нью-Йорке. Старший публицист.
– Это мне известно. Она делала что-то еще?
– Если вы имеете в виду, что она работала в Департаменте, ответ – нет. У каждого из нас была своя жизнь и карьера. Но иногда она бывала полезной.
Я ждал, не пояснит ли он, в чем именно заключалась ее полезность, но Виклунд лишь поднял свой высокий стакан с водой и, звякнув кубиками льда, осушил его.
– Чем же она была полезна? – спросил я. – Она ничего мне об этом не рассказывала.
– Она упоминала, что это мы устроили ее в лондонский офис? Это наша заграничная станция.
– Кого вы имеете в виду под «нами»?
– Как вы думаете, кого я имею в виду?
– Она работала в издательстве, продавала в Великобритании права на некоторые из их книг. И европейские переводы. Я был с ней на Лондонской книжной ярмарке.
– Понятно.
– Я несколько раз видел ее в их лондонском офисе. Это была пара комнат, арендуемых у какого-то агентства. На двери висел логотип издательства. Они обставили офис, у них была долгосрочная аренда, офис зарегистрирован на их имя.
– Да, да. – Он снова звякнул кубиками льда, взял один из них в рот и расколол ровными белыми зубами.
– Но вы говорите, что все было не так…
– Это была зарубежная федеральная станция, финансируемая правительством США.
– И что она делала для вашего отдела?
– Ничего такого, что вы не одобрили бы, Бен. Иногда вычитывала для нас отчеты, бумаги и тому подобное. Иногда писала для нас материалы. Она была полезна. Она проводила брифинги британских лоббистов. Отслеживала статьи, какие нам следовало прочесть. Она подыскивала людей для работы с нами. Желающие всегда находятся.
Он как будто описывал мне постороннего человека. Неужели это та самая Лил, которую я любил и думал, что знал ее? Виклунд обрисовал ее как своего рода внештатного агента федерального правительства. Неужели это моя Лил? Издательница книг? Женщина в черном парике и мерцающем платье, которая расслаблялась, тусуясь на конвентах вампиров? Он лгал… наверняка лгал.
– Я не могу в это поверить, – сказал я, злясь на себя, на него, но, возможно, теперь и на Лил.
– Как вам угодно, Бен. Я говорю вам лишь то, что, по вашим словам, вы хотели бы знать.
– Тогда скажите мне вот что. Почему правительство США изображает виноватый вид, если что-то делает за границей?
– Хотел бы услышать это от вас. Я не правительство.
– Вы работаете на него. Вы инсайдер.
– В правительстве нет инсайдеров. Ты либо часть его, либо нет.
– И кто же вы?
– Я не правительство. Я лишь делаю свою работу. У меня нет исполнительных полномочий.
Он все еще был внешне расслаблен, его рука лежала на спинке дивана, а его пальцы находились в нескольких дюймах от моего плеча. Его манеры оставались дружескими, чуть небрежными, что противоречило тому, что он сказал дальше:
– Вы хотите услышать про чувство вины? Это вы, британцы, были первопроходцами по части угрызений совести в отношении других стран. Вы и ваши друзья в Европе, все империалисты, несомненные лидеры в военном подавлении развивающихся стран, и когда это перестало работать или эти страны вышвырнули вас, вы не смогли простить себя за эти попытки. Теперь вы думаете, что и мы делаем то же самое. Нет, даже не надейтесь.
Мы стараемся сделать мир лучше. Америка делает это потому, что это необходимо, и сделать это больше некому. В том, чем мы занимаемся, нет ничего необычного, ничего плохого. Мы – американцы, и мы отвечаем за свои дела, но в мире полно группировок, которые завидуют нам, хотят быть похожими на нас, но делают это, демонизируя нас. Они ведут с нами борьбу не на жизнь, а на смерть. Если они нападут на нас, мы будем защищать наши свободы. США – представительная демократия, основанная на равенстве и свободе. Америка – это сила добра в мире. Да, мы ставим интересы Америки на первое место, что вам, британцам, не нравится, но Америка стоит на защите добра, и мы работаем ради этого.
– Тогда почему ваша хваленая демократия не сообщает нам о том, что именно произошло 11 сентября? – спросил я.
– Думаю, мы просто не знаем или знаем не больше, чем уже знаете вы. Никаких секретов. Никто не мог ожидать того, что произошло в тот день. Ничего подобного раньше не случалось. Если правительство и виновато, то только в том, что мы не были готовы. В то утро я сам был в Пентагоне. Если бы мы ожидали, что в здание врежется самолет с баками, полными топлива, никто из нас не вышел бы в тот день на работу. Вам кажется, что имеет место сокрытие информации? Никакого сокрытия нет, потому что скрывать нечего. Мы тоже оказались жертвами.
– Правительству США известно об 11 сентября больше, чем оно готово признать. Почему до сих пор не обнародованы видео крушения у Пентагона? Где регистраторы полетных данных?
Виклунд развел руками.
– У меня их нет. Я же сказал вам, что в тот день был в здании.
– Если все это обнародовать, то многие вопросы отпадут сами собой.
– Вы сторонник теорий заговора, Бен?
Я раздраженно отмахнулся от него.
– Я видел кое-что в Интернете, – ответил я. – Меня это не убеждает. То, что мы видели в тот день по телевизору, – это единственная объективная информация, какая у нас есть. Нам нужно знать, кто стоял за этим, что на самом деле стояло за этим. Люди в правительстве, такие как вы, знают больше, чем говорят. Я хочу получить ответы по личным причинам. Меня интересует только Лил, то, как она погибла, что с ней случилось и почему от нее не осталось никаких следов. Я уверен, что ее убили, но не знаю как, где она была и почему оказалась там. Ее смерть кажется связанной с чем-то гораздо большим. Чтобы понять, почему она погибла, мне нужно знать, чем было это большее.
– Я отлично вас понимаю.
– Так есть ли причина?..
– Мне интересно, что вы считаете, что освещение катастрофы по телевидению было беспристрастным.
– Я сказал, что это единственная информация, какой мы располагаем.
– Вы не смотрели репортажи из Сирии, Бен? Или то, что сказал Каддафи Ливийскому телевидению? Вы видели, как российское телевидение освещало события 11 сентября? Видели ликующих на улицах палестинцев на Западном берегу? Вы смотрели интервью с Саддамом Хусейном? С аятоллой?
– Нет, но некоторые из них я посмотрел позже. Палестинцы ликовали по поводу футбольного матча. Все помнят этот репортаж, 11 сентября там ни при чем. Кто-то просто раскручивал эту новость.
– Саддам Хусейн был предвзятым или беспристрастным? – тотчас парировал Виклунд. – Вы согласны с Владимиром Путиным?
– Они высказали свою точку зрения.
– Именно. Но если вам нужна объективная точка зрения, прямо сейчас в Афганистане находятся тысячи американских солдат. Они пытаются выяснить это за вас, рискуя своей жизнью. Почему бы вам не подождать? Скоро сенат начнет расследование. Будет создана независимая комиссия, чтобы дать таким людям, как вы, ответы, какие вы хотите услышать.
Я был вынужден наклониться к нему – его голос, мягкий и ровный, в общем шуме оживленного ресторана порой было трудно расслышать. Теперь я сел ровнее. Подняв глаза, я увидел, что к нашему столику подошел тот человек в костюме и хладнокровно встал неподалеку.
– Я опаздываю, – сказал Мартин Виклунд. – Мы еще поговорим, Бен. Посидите здесь. Съешьте что-нибудь, попробуйте их стейки из филе годичной выдержки, лучшее, что я когда-либо пробовал. У меня есть ваш номер. Я свяжусь с вами.
Он встал, и хвост его длинного оранжевого полотенца задел меня. В ноздри мне ударил какой-то запах, который я ощущал все это время, но на мгновение он стал сильнее.
Я смотрел, как он и остальные прошли через стоянку к своим машинам.
Увидев цену на стейк в этом месте, я понял, что он мне не по карману. Во всяком случае, у меня не было аппетита к такому количеству еды. Я оплатил счет за напитки и оставил официанту чаевые. Позже, проехав миль десять по шоссе, я нашел еще один придорожный ресторан, где подавали еду, какую я мог есть и которую мог себе позволить.
Виклунд сказал, что позвонит мне. Но так и не позвонил.

Глава седьмая

Сейчас 

Внутреннее море

Вернувшись из Лондона, я вышел из паромного терминала и проделал пешком небольшое расстояние вдоль набережной до своего дома. Шагая, я смотрел на холмы Коуэла в Аргайле, на другом берегу залива.
Я любовался этим пейзажем на протяжении вот уже нескольких лет, но он всякий раз представлялся мне совершенно новым, никогда не приедался. Иногда холмы казались далекими из-за дождя, тумана или дымки. В другие дни, как в этот теплый полдень, они резко выделялись на фоне неба, отчего казались ближе и круче. Цвета склонов менялись почти каждый день: размытые зеленые, серые и коричневые пятна с вкраплениями бледно-лилового или ярко-желтого в зависимости от сезона. Каждый раз, когда я возвращался в Бхойд, этот вид неизменно успокаивал меня, заставлял меня вновь ощутить связь с реальностью. Холмы Коуэла были незамысловаты и неизменны. Им не требовалось толкования, не было никакой истории, которая могла бы их объяснить, не существовало никакой разгадки их тайны. Они были такими, какими казались сейчас, какими пребывали тысячелетия назад и какими пребудут всегда.
Возвращаясь в самолете из Лондона, сидя в поезде, после отъезда из аэропорта Глазго, на пароме через залив, я лениво думал о предстоящей мне на следующей неделе поездке в Париж.
Мне нужно было провести некоторую предварительную справочную работу, которая упростит и облегчит написание статьи, но после поездки в Лондон у меня почти не осталось на это сил. Я решил приступить к работе на следующий день.
Оказавшись внутри, я вернул дом к жизни: открыл окна, просмотрел почту, доставленную этим утром, и в целом прибрался, потому что, уезжая накануне в Лондон, я оставил все в беспорядке. Жанна и мальчики скоро будут дома.
В начале часа я включил телевизор, чтобы посмотреть последние новости. Хотелось узнать любую новую информацию, какая только могла поступить, про обломки обнаруженного в Атлантике самолета.
Основная часть выпуска была отдана политикам и корреспондентам, размышляющим о выборах, что состоятся в конце года, затем последовал репортаж о первом слушании в суде дела группы молодых людей, обвиняемых в организации в Глазго террористической ячейки. За ними последовали другие сюжеты, включая длинный рассказ о спорте. Ближе к концу выпуска, на фоне увеличенной карты восточного побережья США, диктор сообщил, что был сделан очередной ряд погружений, в том числе с использованием гидроакустического оборудования. Выяснилось, что предполагаемые обломки разбившегося авиалайнера на самом деле являются останками корабля, потопленного немецкой подводной лодкой во время Второй мировой войны.
Новости закончились. Так это был корабль, а не самолет? Каким образом была допущена эта ошибка? Насколько похоже затонувшее судно на потерпевший крушение самолет, даже после многих лет пребывания под водой?
В тот вечер был красивый закат. Я шагал по возвышенности за городом, любовался оттенками сумерек над тихими водами залива, думал о том, что Жанна и мальчики скоро вернутся домой. Вдыхал теплый, напоенный ароматом вереска воздух. Через полчаса, почти в полной темноте, я вернулся в дом, где трезвонил стационарный телефон. Звонила Жанна.
– Бен, я знаю, что это будет сложно, – сказала она. – Я завтра вернусь, и мне придется взять с собой маму. Мальчики отчаянно хотят домой, а я не смогу ухаживать за ней в одиночку. Не подготовишь для нее свободную комнату? Пока только кровать, а все остальное я устрою завтра, когда вернусь.
Сложно. Вряд ли это подходящее слово. С тех пор как мы переехали жить в Шотландию, между нами возникло молчаливое понимание, что однажды Люсинда больше не сможет жить самостоятельно. Частично причина, по которой мы переехали на север от границы, пусть и не основная, заключалась в том, чтобы Жанна могла быть ближе к матери, но здоровье Люсинды за последние недели резко ухудшилось. До начала этого года она была подвижной, независимой, у нее имелся собственный круг друзей, и она продолжала трудиться над долгосрочным проектом по модернизации своего дома. Но она перенесла небольшой инсульт, транзисторную ишемическую атаку, после чего, как говорится, сильно сдала.
Ее наблюдал терапевт, она принимала лекарства, которые якобы облегчали симптомы, и прошла в местной больнице ряд анализов. Ее ежедневно навещали соцработники. Она едва могла позаботиться о себе.
Жанна несколько раз говорила мне, что меры по уходу за Люсиндой недостаточны, и местные власти предлагали поместить ее в дом престарелых.
И Жанна, и Люсинда отвергли это предложение, хотя и по разным причинам. В любом случае на следующей неделе мальчики должны были вернуться на остров в школу, а сама Жанна, успешный дизайнер-фрилансер по тканям, не могла проводить больше времени вдали от дома. Забрать Люсинду в наш дом – это был более или менее единственный подходящий выход. Мы с Жанной всегда знали, что рано или поздно это случится.
– Неужели нет альтернативы? – спросил я, понимая, как жалобно и в то же время угрюмо прозвучал мой вопрос. Мне не нравились мои собственные слова. Довольно эгоистично, но я со страхом думал о том, что мой образ жизни, мой распорядок работы вот-вот радикально изменятся. – Ты же знаешь, я много времени провожу в разъездах, и это потребует дополнительных…
– На тебе это никак не отразится, Бен, – резко возразила Жанна. – Я справлюсь сама. Как только она освоится, ты даже не заметишь разницы. Ей не привыкать к нашему образу жизни.
Выслушав заслуженный упрек, я понял, что это, скорее всего, правда. Если бы не резкое ухудшение ее здоровья, Люсинда и дальше оставалась бы самодостаточной. У нее имелась своя машина, и каждый год она отдыхала за границей. Она несколько раз приезжала из Эдинбурга погостить у нас. Наша свободная комната фактически стала комнатой Люсинды, потому что другие гости заглядывали к нам очень редко. Часть ее одежды хранилась у нас, так же как и несколько ее картин, книг и украшений. Чуткая и наблюдательная женщина, она всегда старалась быть незаметной, держась подальше от нас, когда нам с Жанной нужно было поработать, проводила время с детьми, выполняла небольшие дела по дому. Однако я знал, что за последние недели ее способность здраво рассуждать и двигаться заметно изменилась.
– Я больше не могу оставлять ее одну, – призналась Жанна. – Работники соцзащиты заходят к ней только раз в день, а ей нужна компания. Для нас это ничего не изменит. Ты же знаешь, что это так.
Я знал. И сожалел о своем минутной, эгоистичной реакции. Люсинда мне нравилась, я чувствовал, что многим ей обязан, и был готов помочь ей освоиться у нас. Мы с Жанной обсудили по телефону еще несколько деталей, но в целом все сводилось к тому, чтобы я подготовил комнату и купил немного ее любимой еды.
Прежде чем лечь спать, я просмотрел новостной сайт шотландского представительства Би-би-си и поискал историю об аварии. Видео повторяло репортаж, который я слышал ранее в британских новостях из Лондона, но в конце выпуска они включили репортаж одной из своих журналисток, Хелен Маккардл, которая находилась где-то на побережье штата Делавэр.
Она сказала:
– Когда нам внезапно было приказано покинуть это место, краны все еще продолжали вытаскивать части предполагаемого судна. Требование было сделано крайне невежливо. На нашу лодку поднялась группа из десяти морпехов – все как один вооружены до зубов. Нас арестовали, отобрали звукозаписывающую и фотоаппаратуру, затем пересадили в другую лодку и доставили на берег. Мы фактически были их пленниками. Они вернули наше оборудование, как только мы вышли на сушу. Но мы отчетливо увидели кусок легкого металла, когда его вытаскивали из моря, большой, слегка изогнутый.
Он был грязным и покрытым коркой ила из-за долгого пребывания под водой, однако на нем были видны остатки лакокрасочного покрытия. Я и моя команда видели их. Причем видимые пятна были только с одной стороны: красная полоса, синее пятно. Остальное – расплывчатое нечто. Для всех нас это было похоже на ливрею авиакомпании.
Репортаж закончился. В студии диктор сообщил, что Хелена Маккардл и остальная часть съемочной группы уже покинули США и вылетели обратно в Глазго.
Красно-синяя эмблема авиакомпании. Это мог быть логотип «Американских авиалиний» на стабилизаторе хвостового оперения. Или верхняя часть фюзеляжа, окрашенная в эти цвета. С другой стороны, красный и синий использовались в логотипах многих авиакомпаний. Мне на ум тотчас пришли три, если не четыре помимо этой.
Но… «Американские авиалинии»! Воспоминания и чувство утраты, все эти долгие месяцы бесконечного горя, гнева и загадок все еще напоминали о себе, стоило мне подумать о том, что произошло в тот кошмарный день. Мучительное ощущение пустоты, необъяснимости тех событий, внезапной смерти былой возлюбленной, упорного молчания властей, которые, вероятно, знали или же могли установить правду.
Мне вспомнился представитель «Американских авиалиний», которого я видел накануне вечером в новостях.
– Ни один из наших самолетов не пропал. Этот самолет не может быть нашим.
Он назвал обломки самолетом, а не кораблем, потопленным немецкой подводной лодкой почти восемьдесят лет назад.

Не в своем уме

После того как Жанна позвонила мне, чтобы сообщить, на какой паром сели она, Люсинда и двое мальчиков, я проехал на машине до гавани и припарковался как можно ближе к пассажирскому терминалу. Через пятнадцать минут в заливе появился паром, замедляя ход и разворачиваясь, затем он приблизился к причалу. Я наблюдал это умелое маневрирование каждый день из наших окон – это был отработанный, профессиональный маневр, неизменно точный и аккуратный даже при шквалистом ветре или ненастной погоде.
Как только паром пришвартовался и машины съехали на берег с автомобильной палубы, я еще некоторое время ждал в пассажирском терминале, когда появится моя семья. Пассажирам всегда требовалось время, чтобы выйти наружу, ведь им приходилось спускаться по наклонному трапу с палубы салона. Вскоре из закрытого пандуса показалась пара десятков человек. Они прошли через зал, вышли из терминала и разбрелись по своим делам. После короткой паузы я услышал шаги, глухое топанье по металлическому настилу, и в следующий миг передо мной появился мой сын Сет. Увидев меня, он бросился через весь зал, и мы обнялись.
– Мама сейчас придет, – сказал он.
– Как бабушка? Она нормально ходит?
– Да. Только очень медленно. Мама ее поддерживает. Посмотри, я купил это в магазине. – Он поднял небольшое цифровое устройство, помещенное в яркий пластик. – Ты поиграешь со мной?
– Позже. Может, сегодня вечером? Сначала мы должны привезти бабушку домой и присмотреть за ней.
– С ней все в порядке. Мама может о ней позаботиться. В нем пять игр, и я уже закончил одну из них.
Затем появилась Жанна. Она медленно брела, управляя двумя большими чемоданами на колесиках, отягощенная рюкзаком и своей собственной сумкой, перекинутой через руку. При этом она также пыталась поддержать Люсинду, которая опиралась на ее плечо. Волосы Жанны были растрепаны ветром или же не причесаны и падали ей на глаза. Она выглядела измученной. Юный Луи держал бабушку за свободную руку, но она, похоже, почти не замечала его. Увидев их, я поспешил навстречу, взял у Жанны два чемодана, поцеловал ее, поцеловал Люсинду, крепко обнял Луи.
Когда мы проехали небольшое расстояние до дома, Жанна отвела Люсинду в ее комнату, а я выгрузил из машины багаж и начал готовить напитки и перекус для мальчиков и чай для нас, взрослых.
Люсинда почти ничего мне не говорила, но постоянно улыбалась. Один раз она назвала меня «Бен», еще раз «Бенджамин», но в целом ей было нечего мне сказать. Большую часть своих слов она невнятно бормотала. Я заметил, что ее рот слегка перекошен, чего я раньше не замечал, – вероятно, следствие микроинсульта.
На следующий день я провел несколько часов в дороге: переправился на автомобильном пароме на материк, после чего покатил к дому Люсинды в Морнингсайде. Согласно подготовленному Жанной списку, я набил машину всеми вещами, какие только могли понадобиться ее матери. Проехав обратно через центральную часть Шотландии, я на пароме переправился на наш остров.
В тот вечер, пока мы ужинали, я сидел напротив Люсинды. Она по-прежнему говорила мало, и Жанна часто озвучивала ее слова вместо нее: отвечала на собственные вопросы, поддерживая своего рода нормальный уровень разговора. Я старался не смотреть через стол на Люсинду, желая помнить ее такой, какой она была до недавнего времени, а не пассивно обращать внимание на произошедшие с ней перемены. Увы, я не мог не замечать, как дрожала ее рука, когда она подносила еду ко рту, не замечать того, как криво двигалась ее челюсть, когда она жевала. И ее долгое молчание – в прошлом Люсинда всегда весело болтала за едой.
Я был рад, что Жанна, Сет и Луи снова дома, наслаждаясь играми и глупой болтовней мальчишек – полусоперников друг с другом, полусоюзников против нас, взрослых, – невинными кознями детства.
Позже, когда мальчики легли спать, а Люсинда рано ушла в свою комнату, по ее словам, все еще «не отошла после вчерашнего путешествия», Жанна направилась к своей чертежной доске, чтобы доделать какой-то заказ, полученный еще на прошлой неделе. Я спустился в свой кабинет в подвале.
Я хотел снова взглянуть на папки с материалами расследования, которые собрал за последние два десятилетия, начатые, когда я все еще был одержим смертью Лил.
Несколько лет назад я загрузил из Интернета картинки реального самолета, который в тот день был обозначен как рейс № 77 «Американских авиалиний». Это был «Боинг-757–223», зарегистрированный под номером N644AA. Как и у всех самолетов этой авиакомпании в 2001 году, нижняя часть его фюзеляжа оставалась неокрашенной, будучи отполирована до блеска, а вдоль борта на уровне окон тянулась длинная горизонтальная полоса красного, белого и синего цветов. Верх фюзеляжа был выкрашен яркой серебристо-голубой краской. Название авиакомпании было выполнено светящимся красным цветом с белой окантовкой. На стабилизаторе хвостового оперения огромными буквами был нанесен логотип «AA». Одна буква была красной, другая синей на белом фоне. Все цвета были яркими, напористыми, горделивыми и откровенно патриотичными.
Глядя на старые фотографии, я испытывал знакомую печаль, зная, что должно было случиться с этим самолетом, зная, что случилось. Даже теперь, спустя более двух десятилетий, тайны 11 сентября все еще оставались неразгаданными. Похоже, это мало кого волновало. Я пролистал несколько других распечаток из моей папки. Практически сразу мной овладело гнетущее чувство, сродни странной усталости: мне снова не терпелось взяться за решение проблемы, но вместе с тем мною овладело подспудное нежелание это делать. Без ответа оставалось так много вопросов, что простая мысль об одном из них тотчас вызывала в памяти еще несколько.
Дилемма была реальной: Лил погибла во время крушения этого самолета или из-за того, что кто-то это крушение устроил. Так что рейс № 77 «Американских авиалиний» представлял для меня личный интерес, но, если быть более объективным, в любом случае он представлял интерес для всех заинтересованных в правде лиц. Из четырех самолетов, угнанных 11 сентября, в отношении судьбы рейса АА 77 все еще оставался ряд загадок. После его вылета из международного аэропорта имени Даллеса в 8.20 утра он отслеживался как обычный рейс примерно до 8.50 утра, когда авиадиспетчеры потеряли с ним радио- и радиолокационную связь. Транспондер либо вышел из строя, либо был выключен. В то время диспетчеры на земле еще не знали о других угонах. Следуя стандартной практике, они предположили, что АА 77 разбился, и объявили чрезвычайную ситуацию. Тотчас начались поиски обломков на земле, но они почти сразу были прекращены после сообщений о других угонах. Тогда диспетчеры вполне разумно предположили, что самолет АА 77 также был угнан.
Примерно через полчаса в воздушном пространстве Вашингтона внезапно появился неопознанный самолет. Воздушное пространство вокруг Белого дома и Капитолийского холма – это закрытая для полетов охраняемая зона, через которую гражданским самолетам летать запрещено. По этой причине наземные диспетчеры сначала предположили, что нарушителем должен быть военный борт, и это впечатление подкреплялось высокой скоростью и малой высотой, на которой он летел. Он пикировал и виражировал на огромной скорости, и некоторые диспетчеры посчитали, что радиолокационный след оставлен реактивным истребителем.
Несколько очевидцев на земле, недалеко от Пентагона, видели за несколько секунд до столкновения самолет, летевший низко на очень высокой скорости, и некоторые категорически описывали его как военный. Один из них даже заявил, что это было похоже на крылатую ракету. Многие из них описали самолет как выкрашенный в белый или кремовый цвет, без знакомой ливреи «Американских авиалиний».
Если не лайнер, выполнявший рейс АА 77, то что?..
Но это были не единственные свидетельства очевидцев. В то время в этом районе перемещалось много людей. Движение по прилегающей автостраде было остановлено из-за пробок, и водителям и пассажирам автомобилей открывался беспрепятственный вид на Пентагон. Некоторые из них утверждали, что это, несомненно, был самолет «Американских авиалиний» – они видели его ливрею, то есть раскраску, мельком видели иллюминаторы.
Затем встал вопрос о том, в каком направлении летел самолет. Часть свидетелей утверждали, что самолет появился оттуда-то, в то время как другие категорически не соглашались и указывали на здания и местные достопримечательности, над которыми, по их словам, пролетал самолет.
Обе версии очевидцев производили впечатление подлинных, находясь при этом в противоречии друг с другом. Интересно, что несколько других свидетелей, в том числе независимые журналисты, сообщили, что видели «Боинг-747» белого цвета, круживший над Белым домом во время, соответствующее времени крушения у Пентагона, что позже было подтверждено кадрами кинохроники – это был самолет электронного наблюдения, который использовался ВВС США. Его присутствие там, в тот самый день – из всех возможных дней! – и в то время, никогда официально не признавалось, равно как никогда не сообщалось, что он там делал.
Какой бы тип воздушного объекта ни был причиной катастрофы, в то утро что-то явно с силой врезалось в Пентагон. В марте 2002 года ФБР обнародовало то, что, по их утверждениям, было единственной записью с камер видеонаблюдения. Длиной всего в четыре кадра, на нем был нечетко виден некий объект, на высокой скорости летящий над лужайкой Пентагона, поле чего прогремел мощный взрыв. Размытая запись лишь вносила путаницу и ничего не проясняла.
Были и другие загадки: огромная скорость и очень странное маневрирование технологически сложного воздушного судна в последние минуты его полета, предположительно пилотируемого пилотом-любителем, почти полное отсутствие видимых обломков после крушения, необъяснимо малый размер дыры, проделанной в стене Пентагона, и скрытность иерархов Пентагона, не позволявшая следователям выяснить, что произошло внутри здания после крушения. Наконец, отсутствовали достоверные сведения о физическом состоянии самописцев полетных данных, не говоря уже о вводящих в заблуждение данных, которые в конечном итоге были получены от одного из них.
Как обычно, просматривая этот материал, я невольно почувствовал себя подавленным. Собирая его, я старался избегать мнений политиков, теоретиков или радикалов, а также любых свидетельств, которые казались частью чьих-то интересов. Я старался слушать только интервью со свидетелями или же мнения беспристрастных экспертов, уделяя особое внимание заявлениям инженеров, пилотов и ученых. Даже на основе этого поддающегося проверке факта у меня создалось впечатление, что в том, что стало официальным отчетом, было мало правды. Кроме того, многое другое также не поддавалось объяснению и логике.
Со дня тех атак прошло более двух десятилетий, но все по-прежнему не имело смысла. Я отложил две открытые папки. Я хотел перед сном увидеть Жанну, но, прежде чем закрыть кабинет, вспомнил, что сейчас выйдет в эфир очередной выпуск теленовостей. Я просмотрел его до конца. Про найденные на дне Атлантического океана обломки не было сказано ни слова. Когда я поднялся наверх, Жанна уже спала. Я забрался в постель, лег рядом, но долго лежал, таращась в потолок, не в силах заснуть.
Утром я послушал радио, прочитал три интернет-газеты, просмотрел круглосуточные новости на шотландском канале Би-би-си. И практически ничего не нашел, за исключением сделанного вскользь упоминания о том, что некоторые рейсы в и из США могут быть задержаны по причине более длинного маршрута. Примерно то же самое сообщали интернет-каналы «Фокс Ньюс», Си-эн-эн, Эм-эс-эн-би-си. Единственные замечания, которые я смог найти в Интернете, были двухдневной давности. Никакой информации об обломках самолета, лишь несколько упоминаний о корабле, который мог быть потоплен в годы Второй мировой войны.
Я уже собирался прекратить поиск, когда вдруг наткнулся на блог какого-то канадца. В нем оказалась видеозапись одного из выпусков новостей. Мое внимание тотчас привлекло то, что запись снова была от Хелены Маккардл, знакомой фигуры новостных программ шотландского телевидения, которая регулярно сообщала о событиях в Америке.
Накануне вечером я видел, как она рассказывала, как их команду грубо выставили из зоны поиска. Каким-то образом этот самый канадский блогер наткнулся на кадры, которые они отсняли в тот день, незадолго до этого. Бледный логотип в верхнем левом углу картинки являл собой знакомые схематические очертания Шотландии и слова: Би-би-си Скотланд. Съемки велись с одной из нескольких лодок, взятых напрокат различными СМИ.
Ролик начался с того, что Маккардл говорила в камеру, описывая давление, которое оказывалось на них и других журналистов с целью вынудить их покинуть место поисков. Внезапно камера качнулась в сторону, нацеленная на тяжелую грузоподъемную баржу, примерно в двухстах метрах от лодки оператора. Затем последовал крупный план крана, и в кадре, покачиваясь, возник новый кусок металла, только что поднятый с морских глубин. С него все еще капала вода. Разобрать детали было невозможно, но, когда металлический лист крутанулся в солнечном свете, под слоем донных осадков мелькнула яркая краска. Красная полоса, синее пятно – именно так их описывала Маккардл в своем последнем репортаже накануне вечером, в новостном блоке, который, по-видимому, записали после того, как был поднят этот фрагмент.
Видео внезапно оборвалось: кто-то явно применил к оператору силу, камера затряслась, картинка сделалась черной. Раздались протестующие голоса. Картинка вернулась на пару секунд: мелькнула агрессивная, грубая фигура в военной форме и шлеме с забралом. Снова чернота. Потом тишина.
Я вспомнил, как нам сказали, что Маккардл и ее команда после этого были вынуждены покинуть США. Сделав резервную копию видео, я сохранил ее в свой архив. Что это за фрагмент? Борта АА 77?

В своем уме

На следующей неделе мальчики ушли в школу, и повседневная жизнь вернулась в привычное русло: их нужно было будить по утрам, вовремя собрать в школу, днем забрать из нее домой, накормить ужином и уложить спать. В середине недели я улетел в Париж. Шагая через зал аэропорта Глазго, я не мог не заметить длинные очереди путешественников, ожидающих прохождения паспортного контроля на рейсы в США, Англию, на Ближний Восток. Я прошмыгнул через шенгенский портал. Тот был хорошо укомплектован, а его штат делал свое дело быстро, вежливо и ненавязчиво. В Париже я подготовил обзор выставки в Токийском Дворце: произведения искусства, созданные как побочные продукты промышленных, медицинских или научно-исследовательских процессов. Переночевав, я утром прилетел в Глазго и после обеда уже работал за своим столом.
На следующей неделе настала очередь Жанны отсутствовать – она поехала в Лондон, чтобы провести время в дизайн-студии, сказав, что ее не будет дома ночь, а может, и две. Знакомый распорядок жизни теперь обрел две разновидности: в первой отсутствовал я, и, пока меня не было, все делала Жанна, во второй – все заботы брал на себя я.
Люсинда сделалась частью нашей жизни, и, в принципе, все стало вполне сносно налаживаться. Ее движения были медленными, речь невнятной, порой казалось, что она неспособна понять, что мы ей говорим. Тем не менее она могла сама позаботиться о себе. Главное, чтобы кто-то из нас оставался рядом и был готов вмешаться, если что-то пойдет не так. Она брала на себя небольшие домашние дела, убирала за мальчиками, пылесосила ковры, мыла грязную посуду. Питалась она всухомятку: бутербродами, вареными яйцами, пастой, салатом. Вечером могла побаловать себя бокалом вина, а то и тремя. Ей не требовалась наша помощь, чтобы лечь или встать с постели, и она самостоятельно пользовалась уборной.
Однажды, примерно через месяц после переезда к нам Люсинды, Жанна была вынуждена совершить еще одну поездку в Англию, на этот раз в Бирмингем, где один из клиентов студии содержал собственную типографию. Она должна была отсутствовать три дня и две ночи. В первый день Люсинда провела большую часть утра, сидя в саду, греясь на солнышке. Днем она спала. Вечером я смотрел по телевизору фильм. Где-то посередине вошла Люсинда, пробормотала что-то невнятное, а через несколько мгновений я услышал, как она отправилась в свою комнату.
На следующее утро она проснулась поздно. Когда она вошла в кухню, я тотчас почувствовал, что произошла некая перемена. Я мгновенно напрягся, опасаясь, что за этим последует, гадая, с какой проблемой мне придется иметь дело, но Люсинда сварила себе кофе и села за кухонный стол напротив меня. Молча, не проронив ни слова. Я уже было собрался взять чашку кофе и спуститься в свой кабинет, когда Люсинда внезапно наклонилась вперед через стол. Пристально посмотрев на меня, она издала некий звук, что-то вроде сдавленного мычания.
– Что случилось, Люсинда? Вам что-то нужно? Могу я чем-то помочь?
Она повторила звук и покачала головой – не отрицательный ответ, а скорее выражение разочарования. Ее рот выглядел ровнее, чем накануне, почти вернувшись в нормальное положение, а полупустой, как будто остекленевший взгляд прояснился.
– Ммм, – промычала она и снова покачала головой. – Ммм… воспоминания. У меня есть воспоминания.
– Вы хотите мне что-то рассказать?
Она оперлась о столешницу и привстала.
– Бенджамин, вы выслушаете меня?
– Конечно.
– Послушайте, Бенджамин.
– Я слушаю.
Мы повторили эти слова несколько раз, как обычно в последнее время, когда сказанное приходилось повторять более одного раза. Но сейчас она выглядела решительной, как будто преодолевала себя.
– У меня есть воспоминания, – торопливо сказала она, как будто сомнения наконец исчезли. – Все время есть воспоминания. У вас есть воспоминания, Бенджамин? Раньше, до того, как это случилось, инсульт, болезнь, воспоминания были частью меня. Нормальной, такой же, как и всё вообще.
Она сглотнула, пытаясь успокоить дыхание, но какое-то время ничего не говорила. Я ждал, полагая, что этот период ясного рассудка закончился так же быстро, как и начался.
Но затем она заговорила снова, и ее голос постепенно набирал силу:
– Теперь я все помню, все, но это не воспоминания, не то же самое. Некоторые из них – ложь, сказки. Когда я была девочкой…
Она снова умолкла. Я перегнулся через стол, поднял ее чашку с кофе и протянул ей. Она взяла ее у меня, отпила и твердой рукой поставила на стол. Посмотрев на меня понимающим, взрослым взглядом, она легонько прижала кончики пальцев ко лбу… старый жест, я не раз видел его в спорах или дискуссиях, когда она собиралась с мыслями.
– Вы собираетесь рассказать мне ложь? – сказал я.
– Нет, нет, нет. Я хочу снова вспомнить. Я всегда гордилась своей цепкой памятью. Память – это правда. Память – наша единственная реальность. Вы слышите, что я говорю, Бен?
– Конечно.
Она снова быстро заговорила, но теперь четко и внятно, не глотая слов, а ее мысли были тщательно сформулированы.
– Теперь это так ясно. Сейчас я вам кое-что расскажу. Когда я была девочкой, не малышкой, а девочкой-подростком. Лет пятнадцати… это точно. Я знаю, что это факт. Мне было пятнадцать. В моей деревне стояло одно здание, и оно сгорело. Я вижу его сейчас, помню его… старый дом, большой дом, одинокий, на невысоком холме. Он был пуст, он всегда пустовал с тех пор, как я о нем узнала. Произошел несчастный случай, а может, кто-то намеренно его поджег. Когда жар усилился, окна лопнули, и дым устремился вверх, густой дым, он повалил из окон. Затем пламя. Я видела, как огонь ползет вверх по стене. Я какое-то время наблюдала за ним, пока крыша внезапно не провалилась. Во все стороны полетели искры, и мне впервые стало страшно. Я подумала, вдруг люди скажут, что это моя вина, поэтому я убежала.
– Но это не могло быть вашей виной, – сказал я. – Вам нет причин чувствовать себя виноватой. Ни тогда, ни сейчас.
Люсинда решительно покачала головой.
– Бен, вы не понимаете. Это то, что я помню – запах дыма, треск, грохот, когда провалилась крыша. Жар. Я знаю, что на мне было надето в тот день. Все-все. Небо было голубым, безоблачным. Ветра не было, поэтому дым поднимался столбом прямо вверх. И я помню чувство вины.
– Знаете, Люсинда, мы с Жанной волновались, что вы начнете терять память, – сказал я. – Но вы явно…
Она в сердцах стукнула кулаком по столу, так сильно, что чашка и блюдце перед ней звякнули.
– Нет! Вы думаете, что я тронулась умом. Неправда! У меня случился ишемический приступ, и я знаю, что это такое. Я пытаюсь сказать вам, что это воспоминание о том, чего никогда не было. Не было ни старого дома, ни пожара. Я этого не видела, меня там не было, я не могла это видеть. Вот в чем суть. Когда-то на этом холме стоял дом. Я смутно помню это с детства. Жуткий старый дом. Но его снесли. Его владелец продал землю застройщику, и тот построил на его месте несколько современных бунгало. Они все еще там, в пятистах ярдах от дома, где я выросла. Я могу отвезти вас к ним. К тому моменту, как мне исполнилось пятнадцать, я это отчетливо помню, я видела, как горел старый дом, как все изменилось. Этого просто не могло случиться.
– Значит, вы объединяете два воспоминания в одно?
– Нет, дело не в этом. Я помню старый дом, который видела, будучи маленьким ребенком. Я помню бунгало, которые построили на его месте. Они реальны. Но пожара, который я помню, не могло быть, а если и был, меня там не было и я не могла его видеть.
Я попытался выжать из нее еще нескольких подробностей, но она была непреклонна. Воспоминание о пожаре, столь четкое и казавшееся реальным, наверняка было ложным.
После этого Люсинда как будто слегка поникла и сказала, что, возможно, она примет ванну, а затем приляжет немного вздремнуть. Я мысленно возликовал, что она заметно пошла на поправку. Мне хотелось услышать больше из ее воспоминаний, однако я помог ей подняться по лестнице и оставил в покое.
Я подумал, не позвонить ли Жанне и не сообщить ли ей о переменах в состоянии Люсинды, но она сказала мне, что у нее весь день будут встречи. Я хотел услышать от Люсинды больше, чтобы убедиться, что улучшение не было кратковременной ремиссией и что происходит настоящее выздоровление.
Она спустилась к обеду. Ее движения были медленными и неловкими, но она сказала, что ментально чувствует себя хорошо. Она приготовила себе тарелку супа и помахала над ним рукой, разгоняя пар, чтобы он поскорее остыл. Мы снова сели за стол друг напротив друга.
– Воспоминание о пожаре в доме – не единственное, – сказала она. – Есть и другие. События из прошлого, которые я вроде как помню, но в то же время знаю, что они ложные.
– А как насчет настоящих воспоминаний?
– Да, такие тоже есть.
– Сегодня вы выглядите намного лучше, – сказал я.
– Инсульт встряхнул меня, и на какое-то время в моей голове все перемешалось. Но, думаю, я постепенно прихожу в норму. Вы должны видеть разницу.
– Да, конечно.
– Послушайте, Бен, у меня полно воспоминаний, которые я выдумала, ложных воспоминаний. Жанна – мой единственный ребенок, тогда как я могу помнить, что у нее был брат? Его звали Роберт, и он был на год старше Жанны. Я убеждена в этом, хотя знаю, что это невозможно, потому что его просто никогда не было. Я его никогда не рожала. А мой муж Дугал умер несколько лет назад. Он не умел плавать, но я хорошо помню, словно кадры кинофильма, как он переплывал реку. Река настоящая, недалеко от моего дома, но он бы никогда этого не сделал. Он не мог этого сделать. Он боялся воды. Есть и другие воспоминания, такие же ясные и убедительные, но, поскольку у меня нет возможности их проверить, я не могу решить, настоящие они или нет.
Пока она отдыхала наверху, мне пришла в голову идея. Одним из побочных преимуществ моей работы было то, что за эти годы я собрал обширную библиотеку научно-популярных книг. Перед тем как Люсинда спустилась к обеду, я зашел в свой кабинет и нашел несколько книг. Сейчас они лежали на столе между нами.
– Люсинда, – сказал я, – несколько лет назад американский психолог и математик по фамилии Фрейд обнаружил состояние, которое он назвал синдромом ложной памяти. Он обнаружил, что ложные воспоминания часто возникают у людей, выходящих из травматического шока. Шок может быть эмоциональным, физическим, психическим – любым, или всеми вместе. Именно этот шок неким образом позволяет мозгу создавать ложные воспоминания. Типичным примером являются люди, приходящие в себя после серьезной дорожно-транспортной аварии. У солдат, вернувшихся с войны, также иногда бывают ложные воспоминания. По словам одного психолога, она обнаружила, что особенно уязвимы жертвы инсульта.
Люсинда смотрела прямо на меня. Я знал, что она выглядела, вела себя, говорила так же, как и до болезни. Неким образом временный ущерб, нанесенный транзиторной ишемической атакой, начал ослабевать. Мне вновь захотелось немедленно позвонить Жанне. Это было поводом для празднования, возвращением к нормальной жизни!
– То есть вы думаете, я теряю рассудок, – сказала Люсинда.
– Наоборот. Ложные воспоминания – это часть процесса восстановления после инсульта.
– Но они все еще отвлекают меня.
– Думаю, они пройдут.
– Откуда вам известно об этом? – спросила она.
– Вы знаете, чем я зарабатываю на жизнь. Каждый, с кем я встречаюсь для интервью или к кому обращаюсь за информацией, очевидно, разбирается в своей теме куда лучше меня. Если у меня есть время до встречи с таким человеком, я пытаюсь выяснить все, что только могу, просто чтобы быть в теме. Так что я собираю книги, вырезки и накапливаю тысячи веб-страниц. Синдром ложной памяти – это психологическая теория, она противоречива, но в данный момент популярна. Вы можете взять эти книги, если хотите.

Водолечебница

Две недели спустя Люсинда все еще жила с нами, но ситуация вновь стала тяжелой, почти невыносимой. Она превратилась в постоянный, хотя и не признаваемый нами обоими источник раздражения между Жанной и мной. Ремиссия после инсульта оказалась временной: буквально в считаные часы после того, как Жанна вернулась из поездки в Бирмингем, речь ее матери вновь стала невнятной, пропало желание общаться и способность отдавать отчет в своих действиях – то, чему я ненадолго стал свидетелем. Я попытался описать это Жанне.
– С ней такое уже случалось раньше, – сказала Жанна. – В прошлый раз, когда я была в Эдинбурге, она казалась почти нормальной, но затем совершенно неожиданно начала бормотать что-то себе под нос, погрузилась в себя, не могла одеться без моей помощи и все такое.
– Я думал, что она выздоровела, – сказал я. – Она казалась практически нормальной.
Увы, Люсинда не выздоровела или по какой-то причине решила не выздоравливать. Ее состояние делало ее центральной фигурой в нашем доме – все вертелось вокруг ее потребностей, ее трудностей. Думаю, Сет и Луи страдали больше всего: они оказались зажаты между тремя взрослыми, и каждый из нас прилагал внешние усилия, чтобы вести себя нормально по отношению к другим. Мы с Жанной подавляли гнев и фрустрацию по поводу состояния Люсинды. Та, в свою очередь, продолжала делать то, что и раньше: молчаливая, напрягающая тень, внутри которой явно шла борьба. Такое положение дел не могло продолжаться долго, но я, по крайней мере, понятия не имел, как разорвать круг нарастающего раздражения и тихой досады.
Люсинда вновь бормотала какую-то невнятицу, не могла без посторонней помощи передвигаться по дому, ожидала, когда мы приготовим ей поесть, разбрасывала повсюду грязную одежду, которая требовала стирки, небрежно проливала жидкости на наши полы.
Однажды утром, раздраженный ее поведением, когда она спустилась, я не выдержал и вызвал ее на откровенный разговор. Она вышла посидеть в саду позади нашего дома. День был ясный, но прохладный ветер и легкая облачность создавали ощущение конца лета. Во второй половине дня обещали дождь. Я вышел поговорить с ней.
– Люсинда, вас провести внутрь? – спросил я.
Она подняла голову, чтобы посмотреть на меня, но, как будто передумав, вновь ссутулилась и поникла.
– Зачем вы это делаете? – спросил я. – Я знаю, что вы притворяетесь.
Она издала еле слышное мычание, на ее поджатых губах блестела слюна.
В данный момент Жанна совершала одну из своих многочисленных поездок на юг, чтобы увидеться с людьми, которые давали ей заказы. Я не винил ее за то, что ей каждую неделю хотелось вырваться из дома на пару дней, даже если для меня это означало большее бремя. Моя собственная работа переживала период затишья, так что с практической точки зрения проблем не было.
– Водолечебница, – внезапно сказала Люсинда.
– При чем здесь это? – спросил я.
– Водолечебница. Мы можем?..
– Вы имеете в виду старый отель с минеральным источником?
– Водолечебница.
– Его больше нет, – сказал я. – Здание снесли много лет назад.
Она начала ерзать на садовой скамейке, явно чем-то возбужденная.
– Бенджамин!
– Что такое?
– Послушайте. Вы слушаете?
– Да. Я слушаю.
Долгое молчание, пока она сидела, прижав ладони к коленям. Я слышал ее размеренное дыхание. Ее глаза были закрыты.
– Мы ездили к водолечебнице. Вы и я, – внезапно сказала она. – Я бы хотела съездить туда еще раз.
– Я могу отвезти вас туда, где она была. Но самого здания больше нет.
– Мы можем поехать прямо сейчас? У нас есть время?
– Мальчики вернутся из школы лишь через несколько часов. В нашем распоряжении большая часть дня.
– Водолечебница.
– Мне нужно выкатить машину.
Больше она ничего не сказала. Я пошел в гараж и выкатил машину на улицу, чтобы ей не пришлось далеко ходить. Вернувшись, я обнаружил, что Люсинда поднялась в свою комнату, надела куртку и ждет меня в прихожей.
– Я хочу знать, что происходит, – сказал я.
– А я хочу увидеть водолечебницу.
– Хорошо, но почему вы нарочно так себя ведете?
– Я не нарочно. Иногда мне становится лучше.
– Всякий раз, когда Жанна рядом, у вас случается рецидив. Но если Жанны нет больше суток, вы делаете это…
– Жанна, да.
– Почему, Люсинда?
– Она моя единственная девочка. Я люблю ее.
– И я тоже ее люблю.
Я подождал, но она ничего не добавила к сказанному. Я оставил ее в холле, а сам пошел забрать фотоаппарат. Я осторожно вывел ее из дома, помог спуститься по каменным ступеням к дороге, придержал для нее дверцу машины и, когда она села на переднее пассажирское сиденье, пристегнул ее ремнем безопасности. Когда я забрался на место водителя, она сидела прямо, закрыв глаза, и ровно дышала. Мне подумалось, что это было сродни тому, как если бы она перезагружалась, словно камера, компьютер или другое цифровое устройство, сортирующее данные после длительного периода простоя.
– Бенджамин, это напоминает мне первый раз. Давно. Вы помните это? – спросила она, когда я повернулся ключ зажигания.
– Какой такой первый раз?
– На острове. Когда мы приехали на остров.
– Это было не так уж и давно, – сказал я, понимая теперь, что она имела в виду. – Может, лет пятнадцать назад?
– Чуть больше, но да. Для меня… вы знаете, с годами время становится телескопическим. Вы помните события или вещи, которые делали, но вот расположить их в правильном порядке гораздо сложнее. Это был первый раз, когда я побывала здесь, на острове, разве это не тот же самый раз для вас?
Вся эта поездка с самого начала казалась довольно странной. Мне нужно было попасть в Шотландию, но это был один из тех периодов, когда я сидел на мели. Мы с Жанной были вместе еще совсем недолго, но она предложила мне остановиться в доме ее матери недалеко от Эдинбурга, чтобы сэкономить на гостиничных расходах. В то время я почти не знал Люсинду, но, когда оказался там, она предложила свозить меня на остров.
– Я посетил Шотландию, еще будучи ребенком, – сказал я. – Но никогда не был так далеко на западе. Я понятия не имел, насколько прекрасен Бхойд. Во многом именно поэтому мы с Жанной приехали сюда жить.
Я медленно вел машину по прибрежной дороге. Мы проехали мимо паромного терминала с очередями грузовиков и автомобилей, ожидающих возвращения на материк, мимо ряда небольших магазинчиков, информационного центра и зимних садов. Теперь все стало мне так знакомо.
Менее знакомым было чувство раздвоенности, которое вызывала у меня Люсинда: она могла то глубоко погрузиться в свое физическое состояние, то потом вытащить себя из него и вернуться к очевидному подобию нормальности. Она заставляла меня нервничать: я чувствовал, что она – без предупреждения, в любой момент – может вновь уйти в апатию и рассеянность.
– Так вы помните? – спросила она.
– Конечно помню.
– И вы приехали сюда, в Шотландию, без Жанны.
– Верно.
– И почему же?
– Я приехал ради интервью, которое мне было поручено взять. Я часто езжу на такие задания. Хотя мы с Жанной были знакомы уже несколько недель, но еще не жили вместе, и у нее не было причин оставаться со мной. У нее всегда много собственной работы.
– Так почему этот остров, почему Бхойд?
– Человек, у которого я брал интервью, жил здесь.
К этому времени мы уже покинули основную часть города и ехали по берегу. Вдоль дороги выстроились дома, но за ними склон круто уходил вверх, быстро превращаясь в поля, перемежающиеся небольшими участками леса. Справа от нас раскинулось большое спокойное пространство залива, простиравшееся к крутым склонам зеленых гор Аргайла. День стал более ветреным, но пока мы все еще ехали под лучами солнца. Впрочем, обещанные осадки были не за горами, так как сами горы укутали темные тучи. Море переливалось светом. Вид вызывал в воображении бесконечный морской пейзаж, бескрайнее море, далеко на юге открывающееся океану, бесчисленное количество невидимых островов.
Я вспомнил, что так было и в тот первый день, более пятнадцати лет назад, когда мы с Люсиндой поехали к водолечебнице.
Когда мы добрались до деревни Порт-Баннатайн, где находилась главная яхтенная пристань острова, наконец пошел дождь. Вдоль внутренней стороны дороги, буквально в нескольких шагах от берега моря, выстроились темно-серые и коричневые дома, некоторые с магазинами на первых этажах. Почти сразу за ними начинались крутые лесистые холмы. Я свернул налево на Ки-стрит, в переулок, что вел от старого пирса, – до тех пор, пока порт в Бэйле-Бхойд не был расширен, у этого причала в Порт-Баннатайне швартовались прибывающие на остров паромы. В конце Ки-стрит располагался бывший главный вход в водолечебницу, отмеченный двумя большими столбами, на которых некогда висели ворота. Я припарковался и заглушил двигатель.
– Вот где это было, – сказал я, указывая на пологий луг за бывшими воротами. Это все, что осталось от отеля. – Вы хотите, чтобы я поднялся туда с вами?
Люсинда смотрела перед собой. С обеих сторон узкой улочки нас окружали дома.
Впереди вверх уходила зелень. На подоконнике дома, рядом с которым я припарковал машину, очень прямо, настороженно сидела большая рыжая кошка, укрытая от проливного дождя балконом верхнего этажа. Перед нами к небольшой роще тянулось обширное пространство некошеной травы и полевых цветов. Когда-то, во времена водолечебницы, нынешнее пастбище было роскошным ухоженным садом, с извилистым подъездом от сторожки, декоративным озером, статуями, фонтанами.
Задняя часть здания располагалась высоко, на фоне небольшого леска, в котором были проложены разветвляющиеся тропинки, побуждающие гостей, добровольных пациентов, совершать в тени ветвей моцион или же, найдя небольшую полянку, приятно расслабиться на специально расставленных с этой целью скамейках. Теперь оставалась лишь полоса деревьев.
Работы по сносу здания не оставили на земле заметных шрамов, или, возможно, время и природа сделали свое дело, и теперь любые повреждения, нанесенные гусеницами бульдозеров и чугунными бабами, были скрыты под новой порослью.
– Не могу поверить, что его больше нет, – сказала Люсинда. – Это было такое огромное здание!
– Часть его рушилась уже тогда. Оно все, за исключением одного крыла, было пущено местными властями под снос. Никого не подпускали к нему близко. Единственная часть здания, которой тогда еще пользовались – это крыло, в котором работал Татаров.
– Татаров?
– Вы наверняка слышали, как я упоминал о нем. Когда мы приезжали сюда в прошлый раз, я говорил о нем, потому что он – единственная причина, почему я был здесь.
– Да…
Но мысли Люсинды витали далеко. Я это чувствовал. Ее руки, которые до этого она держала, сцепив на коленях, теперь разжались и безвольно свисали по бокам. Она продолжала держать голову прямо, чтобы посмотреть в сторону бывшей водолечебницы, но ее веки были опущены.
– Отвезти вас домой, Люсинда? У вас усталый вид.
– Что случилось с девушкой, с которой вы тогда были?
– Девушкой? Кого вы имеете в виду?
– Вы знаете. Вы должны помнить. В тот день она приехала с нами посмотреть водолечебницу. Молодая женщина… очень хорошенькая, подумала я, с каштановыми волосами. Вы и она были влюблены. Она села на заднее сиденье машины позади нас.
– Вы имеете в виду Жанну? Вашу дочь?
– Конечно же нет! Жанны с вами не было. Та, о которой я думаю, была американкой. Ее звали Лиз… наверно, Элизабет? Я припарковала машину здесь, в этом маленьком переулке, и она побежала вверх по холму. Над нами высилось это старое здание. Она все фотографировала, была в восторге от того, что оказалась здесь, в Шотландии.
– Я не знаю никого по имени Элизабет, – сказал я.
– Вы называли ее Лиз. Да, ее звали Лиз.
– Люсинда, может, вы имеете в виду Лил?
– Лил! Верно, но она хотела, чтобы я называла ее Лили или Лилиан. Вы должны ее помнить!
Я наблюдал за выражением лица Люсинды. Но не заметил ни лукавства, ни вызова, ни намека на возвращение проблем со здоровьем. В эти несколько секунд я как будто увидел ее такой, какой она была раньше, ее прежнее «я», какой она выглядела, когда я впервые познакомился с ней как с матерью Жанны, какой она выглядела в тот день, когда мы приехали к водолечебнице. Под неглубокими поражениями мозга, оставленными инсультом, я по-прежнему чувствовал ее ум.
– Люсинда, вы никогда не встречали Лил.
– Она была здесь с нами. Я ее хорошо помню. Разве она не была той девушкой, которую вы знали в то время, когда встречались с Жанной? Я не могла понять, зачем она тогда приехала на остров вместе с вами. Я не хотела спрашивать, но меня все время мучил вопрос, в курсе ли Жанна, что вы здесь с другой женщиной. Лично меня это смутило, но, как только я ближе познакомилась с Лил, она мне очень понравилась. Что с ней случилось? Она вернулась в США?
– Лил стала жертвой несчастного случая, – сказал я. – Вы не могли с ней встречаться.
– Бенджамин, это ужасное известие! Она была такая хорошенькая! Что с ней стряслось? Что это за несчастный случай?
– Вы никак не мог встретить Лил, – повторил я. – Она умерла задолго до того, как я встретил вас, до того, как я встретил Жанну. Мы были здесь… когда же это было? Думаю, в 2006 году. Лил погибла в 2001-м, почти за пять лет до этого.
– Что за несчастный случай? – тихо спросила Люсинда.
– Авиакатастрофа. И отнюдь не случайная. Она погибла, потому что самолет, в котором она летела, был угнан.
– Но я встречала ее, когда она была здесь!
– Люсинда… это невозможно.
– Но это так! Это вовсе не ложные воспоминания, в которых вы меня пытались убедить. Я же сказала вам, что знаю разницу между обычными воспоминаниями и… другими. Вы пытаетесь меня расстроить?
– Нет, но вы ошибаетесь, Люсинда. К сожалению.
– Воспоминания – единственная реальность, которой я могу доверять. Вы нарочно все это придумываете.
– Нет, я бы не стал этого делать. Лил была для меня особенной, я был влюблен в нее задолго до того, как встретил Жанну, но она погибла в авиакатастрофе, а это означало, что всему пришел конец.
Несмотря на это, во мне росло замешательство, под стать состоянию самой Люсинды, жуткий страх, что поскольку я не мог доказать того, что говорю, или даже предъявить какие-то свидетельства, именно я и был тем, кто все помнил неправильно. Я должен был испытать ее, подначить, доказать, что она не права.
– Послушайте, после того как мы приехали сюда, и вы припарковали машину, и эта молодая женщина, Лил, начала фотографировать, где был я?
– Вы остались со мной в машине. Затем вы открыли дверь, обошли машину, достали дорожную сумку, и мы с вами пошли вверх по холму следом за Лилиан. Тогда здесь были ворота. И дорожка, и несколько ступенек.
– То есть мы все вместе пошли к водолечебнице?
– Нет. Вы попрощались и в одиночку пошли по саду.
– Хорошо, а что вы сделали после этого?
– Вернулась к машине. Некоторое время я каталась по острову, затем вернулась в город. Я дождалась следующего парома и поехала обратно к себе домой.
– Я думал, вы меня подождали. Вы же были здесь, вы остались здесь, на острове, и забрали меня после того, как я закончил интервью. Я помню, как ждал вас там, у старого пирса.
– Нет. Я уехала домой.
– А Лил… она была с вами? Вы взяли ее к себе домой?
Теперь озадаченной выглядела Люсинда.
– Нет, я так не думаю.
– То есть она была со мной?
– Нет, я в этом уверена. Я помню, как вы поднимались по ступенькам один.
– Так где тогда была Лил? Ни с вами, ни со мной. – Я был зол на Люсинду. Я должен был выудить все это из нее. В ее словах не было логики, и я был вынужден ей это доказывать. – Это ложное воспоминание. Неужели вам не понятно?
Я заметил на глазах Люсинды слезы, и она отвернулась от меня. Мне стало стыдно, что я был резок с ней. Мне следовало быть терпимее. Но сказанное ею меня потрясло. Откуда ей было известно о Лил?
Мы с Люсиндой печально сидели вместе в машине, глядя сквозь забрызганное дождем лобовое стекло на холм, мимо ряда домов, сквозь отверстие, где когда-то находились ворота, в поисках призрака снесенного здания водолечебницы и декоративных садов. Но мы видели только настороженную кошку, укрывшуюся от дождя возле машины, продуваемую ветрами рощу, полевые цветы, темное небо, место воспоминаний о прошлом. Память была реальностью, но реальностью было и все это.

Глава восьмая

тогда: 1996, 2005 гг. 

Два интервью (1. Нью-Йорк, 1996 год)

Мне было двадцать девять лет. Я пытался зарабатывать на жизнь, работая журналистом-фрилансером, и мне предложили то, что на тот момент казалось судьбоносным заказом. По крайней мере, в краткосрочной перспективе эта работа была оплачена лучше, чем любая другая, которую я получал до сих пор. Деньги неизменно влияли на мою работу. Я прилетел в Нью-Йорк с заданием взять интервью у Кирилла Татарова и написать о нем статью.
В это время Татаров работал в Курантовском институте математических наук в Нью-Йорке, недалеко от Вашингтон-сквер. Этот институт – независимое подразделение Нью-Йоркского университета и одна из самых престижных математических школ в мире. В 1952 году Кирилл Татаров поступил там в аспирантуру, защитил диссертацию и остался работать преподавателем, занимаясь научными исследованиями и разработками. В течение нескольких лет он играл ключевую роль в новаторском проекте по разработке программного обеспечения для математического моделирования, но позже посвятил себя чисто теоретическим исследованиям.
На момент нашей встречи ему было за шестьдесят, и он уже являлся одним из самых выдающихся теоретиков-топологов и геометров в мире. В начале нашего разговора он сказал, что очень боится стареть.
– Мне шестьдесят три, а в следующем месяце будет шестьдесят четыре, – сказал он, и я быстро записал цифры в свой блокнот. До встречи с ним я не знал его точный возраст. – Это означает, что как математик я в лучшем случае могу надеяться и дальше быть компетентным. Как только вам стукнет сорок, бесполезно ожидать, что у вас появятся оригинальные идеи. Их порождают лишь молодые умы.
– Но вы по-прежнему делаете все возможное, – сказал я, и Татаров осторожно кивнул.
– Хорошо, что вы это сказали, и я надеюсь, что вы тоже так думаете.
Мне было интересно узнать его мнение о России. Он родился в Советском Союзе. Его семья эмигрировала в США, когда Кириллу было семь лет. Теперь он был натурализованным гражданином США и большую часть своей жизни прожил в Америке. Он сказал мне, что почти забыл русский язык, на котором говорил в детстве, потому что по приезде в Америку его родители настояли на том, чтобы он и его сестры говорили только по-английски. Я спросил, интересна ли ему нынешняя математическая мысль в России и вернется ли он когда-нибудь туда, ведь Советский Союз перестал существовать.
– Математика была врагом советского вероучения, – сразу же сказал он. – Что Россия, что Союз, для математиков все едино. Сегодня ничего не изменилось. Математика порождает споры, но правящий режим в России не допускает споров. Россия ожидает конформизма. Математика – это шаблоны и модели, но правом создавать или разрешать шаблоны наделен лишь Верховный Совет.
Математика основана на логике, но государственный социализм функционировал лишь тогда, когда людей заставляли жить и работать в нелогичной, непредсказуемой, ненадежной, полной разочарований реальности. Математика – удел избранных, подлинной элиты, специалистов… она непонятна чиновникам. Там думают, что математика подрывает устои, и в том узком смысле, какой они вкладывают в нее, вероятно, они правы. Но они никогда не узнают почему.
Но прежде всего математика требует обучения, тренировки и применения знаний, поэтому не математики не понимают ее и никогда не поймут. Партия терпеть не могла, когда ей было что-то непонятно. Она инстинктивно наказывала людей, которых не понимала. В основе математики лежит поиск истины, совершенства, своего рода красоты, но советский режим считал, что обладает монополией в таких вопросах. Конечно, Россия сейчас точно такая же, с той лишь разницей, что вместо партии у них есть капиталисты-олигархи с их несметными богатствами и тем, что они ошибочно считают властью.
– Значит, вы не вернетесь? – уточнил я.
– Я возвращался дважды. Краткие визиты.
– Полагаю, ваша жена американка.
– Моя жена умерла. Три года назад.
– Извините, я не знал.
– Они тоже. – Он жестом обвел всех остальных в здании. – Они узнали, что я был женат, лишь спустя шесть месяцев после ее смерти. Моя работа – здесь, в Нью-Йорке. Моя жизнь – это работа, которую я делаю.
Я перевел вопросы в более общую область.
– Не могли бы вы уточнить, что именно вы подразумеваете под красотой в математике?
– Вы, разумеется, не математик, но и я не писатель. Красота для меня – сама суть математики. Уродливая математика – неправильная математика. Работа математиков заключается в том, чтобы искать красоту, скрытую где-то внутри гипотезы. Красота заключается в закономерностях. Художник создает их с помощью формы и цвета, танцор – движений, поэт – с помощью слов и ритма. Для математиков это теорема, раскрывающая закономерность идеи, точно так же, как молоток и долото Микеланджело высвобождали формы, которые, как он знал, были скрыты внутри кусков мрамора.
Затем я попросил Татарова объяснить разницу между гипотезой и теоремой. Задавая этот вопрос, я имел в виду рядового читателя журнала, но Татаров смотрел на меня с удивлением и, думаю, презрением.
Я почувствовал, что краснею, почувствовал, как на шее и лбу выступил пот.
– Гипотеза – это вопрос, теорема – это ответ, – сказал он. – Вы, конечно же, это знаете. Все это знают.
Сочтя это безопасным способом не выставить себя дураком, я в общих чертах поинтересовался, не согласится ли Татаров описать то, над чем он работал в то время. Я понятия не имел, что его ответ станет ключевым заявлением, откровением того, что Татаров считал правдой.
Он сказал:
– Я пытаюсь решить гипотезу Пелерена или, если вам угодно, описать ее таким образом, вывести теорему. Жан-Луи Пелерен был французом, одним из величайших математиков двадцатого века. Его гипотеза касается так называемой топологической теории узлов, она остается недоказанной почти сто лет. Я применяю к ней радикальный метод построения теоремы, модель, которая существует, или, возможно существует, или может существовать посредством одной социологической теоремы. Вы записываете это, мистер Мэтсон?
– Да, – ответил я, стыдясь признаться, что мои навыки стенографии были крайне скудны.
– Социологическая теорема может быть выражена нематематическими терминами как теорема Томаса. Вы, конечно, слышали о ней. (Я не слышал. Я с бешеной скоростью продолжал строчить в блокноте.) По мнению Томаса – на самом деле их было двое, оба по фамилии Томас, – если ситуация определяется людьми как реальная, то она будет иметь реальные последствия. Такую ситуацию можно описать. Это ситуация, которая порождает действие, реакцию, факт. Эта интерпретация, это определение – не объективны, а субъективны. На действия и реакции влияет субъективное восприятие ситуации.
Томасы были социологами, они изучали человеческое поведение и человеческое общество, но для меня они сформировали красивую гипотезу, которую можно было выразить математикой.
Мне крайне интересно, что гипотеза Пелерена, затрагивающая проблему движения и формы в бесконечно малых переменных четвертого измерения, могла бы быть решена эквивалентом теоремы Томаса, исходя из реальности ее следствий. Это работа меня увлекает. У меня есть несколько блестящих юношей и девушек, которые изучают ее вместе со мной. Мы надеемся в течение следующих пяти лет – или, возможно, чуть позже – опубликовать первый черновой вариант теоремы.
Я пару минут сидел молча, записывая сказанное в блокнот, делая вид, что мой ум напряженно работает. Я нервничал. И наконец собрался с духом.
– Профессор Татаров, не могли бы вы выразить теорему Томаса в терминах, понятных моим читателям?
– Разумеется. Она гласит: «Если ситуации определяются людьми как реальные, они реальны по своим последствиям. Иными словами, толкование ситуации порождает действие».
Он внимательно наблюдал за мной, пока я записывал это от руки.
– У вас больше нет вопросов, – подытожил Татаров, когда я закончил.
У меня их не было.
– Вы поняли, что я сказал?
– Прекрасно понял. Спасибо, профессор Татаров.

Два интервью (2. Сент-Кильда, Виктория, 2005 год)

В 2005 году в Сиднее состоялся конгресс, на котором ученые обсудили текущее состояние квантовой механики и теории поля. Его участниками были в большинстве своем ведущие математики и физики элементарных частиц в этой конкретной области исследований. Одна из газет, для которой я время от времени писал статьи, предложила отправить меня в Австралию для освещения конгресса. В годы бурной юности я полюбил Австралию и пришел в восторг от перспективы еще раз побывать там. Я вцепился в эту возможность. (Я подумал, что снова смогу встретиться с Кириллом Татаровым, но этого не случилось. Позже выяснилось, что его приглашали, но он отказался.)
Имея около шести недель на подготовку, я провел все предварительные изыскания, какие только смог, в поисках информации о самых важных персонах, которые будут там присутствовать и выступят с докладами. Я прочитал как можно больше их недавно опубликованных работ, но, как и следовало ожидать, с трудом понимал заумную терминологию как квантовой физики, так и теории поля.
Пока продолжался этот период моих исследований, я предпринял усилия, чтобы разыскать кое-кого в Австралии, человека, с которым у меня произошла краткая встреча, но с которым я хотел бы познакомиться ближе. Я знал: найти нужного мне человека будет нелегко, это все равно что искать иголку в стоге сена, но в данном случае мне повезло.
Это было до того, как социальные сети широко вошли в нашу жизнь, поэтому я разместил рекламу в блогах и на досках объявлений австралийских чатов. Я представился профессиональным писателем, ведущим серьезное историческое исследование. Я сказал, что хотел бы восстановить контакт с австралийским инженером-строителем, который 11 сентября 2001 года летел внутренним американским рейсом, а именно рейсом 1757 «Северо-Западных авиалиний» из Шарлотта, Северная Каролина, в Детройт, штат Мичиган, который в середине полета был перенаправлен в Колумбус, штат Огайо.
Мой поиск оказался успешным – ответ пришел на следующий день, и я получил осторожно составленное письмо от него самого. Имя этого человека было Чарльз Тьюлис.
Он жил и работал в Сент-Кильде, штат Виктория.
Мы обменялись несколькими электронными письмами, готовя почву для встречи. Он оставался настороже, требовал, чтобы наши сообщения передавались в соответствии с особым протоколом безопасности и анонимности. Как только этот вопрос был решен, он начал общаться более открыто.
Тьюлис сказал, что готов встретиться и обсудить события 11 сентября при условии, что я не буду цитировать его дословно, не буду называть его имени или любым другим образом идентифицировать его. Он также добавил, что, хотя и был пассажиром самолета, летевшего в Детройт, он не помнит, что разговаривал со мной или с кем-то еще ни в самолете, ни в здании аэровокзала в Колумбусе. Я согласился с его условиями, но вскоре точно установил, что он тот самый парень, с которым я коротко пообщался в тот день. Я заверил его, что меня интересует только 11 сентября, что я хочу понять, что на самом деле произошло с самолетом, который, как утверждается, врезался в Пентагон.
В следующем электронном письме он сказал мне, что другие профессионалы – инженеры, архитекторы, строители и так далее – не раз говорили о недостоверности официальной версии событий, но они неизменно получали предупреждения от неких неназванных правительственных агентств и чиновников. Стандартный ответ на запросы сводился к тому, что угоны якобы были тщательно расследованы, результаты расследований переданы Комиссии по терактам 11 сентября, отчет которой был опубликован в 2004 году, так что теперь дело закрыто.
Тьюлис сказал мне – и в то время я воспринял это отчасти как предостережение, – что он знал многих людей, инженеров, как и он сам, но также очевидцев, семьи жертв, ученых, пилотов авиакомпаний, исследователей, которых неким образом заставили замолчать после их попыток предать гласности свои сомнения относительно того, что могло случиться на самом деле. Он слышал о людях, которых предупредили о риске потери работы, о тех, кого досрочно отправили на пенсию или кому в качестве платы за молчание выплатили суммы, не подлежащие разглашению. Это были слухи, но он узнал об этом из стольких разных источников, что был вынужден верить, что что-то из этого было правдой. Он сказал, что готов встретиться со мной и говорить открыто, но это будет конфиденциальный разговор и ни в коем случае не под запись. Он также добавил, что по причине работы и семейных обязательств не сможет встретиться со мной где угодно, кроме города, где он живет и работает.
Несколько недель спустя, когда конгресс в Сиднее закончился, я прилетел в Мельбурн. Моя голова все еще шла кругом от концепций квантовой вселенной, с которыми я познакомился за эти четыре дня: гильбертовы пространства, физика конденсированного состояния, теория возмущений, незапутанные квантовые состояния и многое другое, выходящее за рамки даже этих основных предпосылок. Это был вынос мозга, я был ошеломлен абстракциями, сбит с толку бесконечностью и бесконечно малым; понятиями, которые до того казались мне вполне ясными.
Я поселился в отеле недалеко от аэропорта. На следующий день я сел в трамвай до Сент-Кильды.
Я встретился с Тьюлисом в кафе в обеденное время. Там было полно офисных работников, народ сновал туда-сюда, и грохотали машины для приготовления кофе. Тьюлис приехал загодя и сел за относительно уединенный столик в задней части зала. Я тотчас узнал его, хотя за прошедшее время его внешний облик изменился. Он подстригся, стал стройнее и подтянутее, был в сером деловом костюме и в очках. Тьюлис моментально повторил то, что уже сказал мне в электронном письме. Он не помнит, что встречал меня в тот день, но, как он пояснил, а я с готовностью с ним согласился, в суматохе того утра было трудно что-то запомнить.
Как только нам принесли закуски и кофе, мы перешли к делу. Времени у него было мало.
– Практически все на планете видели видео обрушения двух башен Всемирного торгового центра, – начал я.
– Фактически обрушились три здания, – сказал он. Из-за акцента его слова прозвучали почти как вопрос. – Третье, ВТЦ 7, является самым важным, даже несмотря на то, что никто не был им убит напрямую.
Здание № 7 ВТЦ было огромным небоскребом, одним из самых высоких в Нью-Йорке, и оно обрушилось у всех на виду. Мало кто осознает, сколь значимо его разрушение. Это самое убедительное свидетельство того, что произошло в тот день в Нью-Йорке. Знаете ли вы, что в отчете комиссии по терактам 11 сентября о нем нет никакого упоминания, даже вскользь?
– Я этого не знал, – сказал я. – Но ведь все видели, как рушились башни! В них только что врезались реактивные авиалайнеры, под завязку загруженные топливом, и они взорвались при столкновении. Здания загорелись и рухнули. Я хочу, чтобы вы объяснили мне, почему вы сказали в тот день, что эти здания не обрушились, что они не могли обрушиться.
– Они упали, но не обрушились. Все три башни имели чрезвычайно прочные каркасы из конструкционной стали. У них были массивные центральные колонны, балочные элементы имели в основании толщину около одиннадцати сантиметров, но было также много внешних колонн. На башнях-близнецах внешние стены, вертикальный каркас, который хорошо виден с уровня земли, по сути, представляли собой феноменально прочный экзоскелет. Ниже уровня земли располагалось много невидимых дополнительных этажей: паркинг, зона уборки и обслуживания, генераторы. Здания были глубоко врезаны в толщу Манхэттена. Каждая из башен-близнецов весила около полумиллиона тонн и была способна противостоять ветрам ураганной силы.
Наибольшее из зарегистрированных значений ветрового давления составляет около пяти тысяч тонн. Здания были спроектированы как паруса – таким образом, чтобы боковое давление, создаваемое сильным ветром или, коль на то пошло, мощным тараном реактивного самолета, по мере изгиба здания перераспределялось бы на другие опоры. Многие из выживших, тех, кто находился внутри зданий, когда в них врезались самолеты, сообщали о движении и скрежете, как будто после удара здание восстанавливало вертикальное положение. В 1993 году в Северной башне была взорвана бомба, после чего в спецификации были внесены поправки, а сами здания многократно усилены.
Тогда они были способны выдержать таран полностью загруженного, с полными топливными баками «Боинга-707» или «Дугласа DC8» – конструкционная избыточность приняла бы смещенную нагрузку. Самолеты, протаранившие обе башни 11 сентября, были более современными, чем указанные модели, но схожи по размеру и весу. Короче говоря, даже после того, как самолеты врезались в здания, ни одна из башен не подверглась риску обрушения.
– И все же они рухнули. Сначала раздались мощные взрывы, затем начался пожар.
– Самолеты взорвались уже внутри зданий. Опять-таки внутренняя сила конструкции легко выдержала взрыв. Возникло бы невероятное количество поверхностных повреждений, но конструкция выдержала бы нагрузку. Как изначально и предполагалось.
– А пожары?
– Их температура была недостаточно высока, чтобы повредить стальную конструкцию. Сталь начинает прогибаться или деформироваться примерно при 1500 градусах Цельсия. Авиационное топливо никогда не горит при температуре более 1000 градусов, да и то при сильном притоке воздуха. Как всем известно, погода в Нью-Йорке 11 сентября была тихой, почти безветренной. В любом случае большая часть топлива, пролитого при ударе, сгорела в виде огненных шаров, которые наблюдались в течение первых нескольких секунд.
Последовавший за тем пожар был относительно нормальным, типичным для офисных зданий: горела бумага, ковры, шторы, деревянные детали, пластик, офисное оборудование. Они горят при температуре не более 250 градусов, что вряд ли может серьезно опалить стальную конструкцию. Черный дым, который все видели, доказывает, что это был низкотемпературный пожар, горящее офисное здание.
– Тем не менее здания обрушились, – сказал я.
– Неужели? Эти башни были просто снесены. Большинство людей, работающих в той же сфере, что и я, пришли к одним и тем же выводам. Кто-то заложил фигурную взрывчатку, и оба здания со скоростью свободного падения осели прямо вниз, на свой собственный фундамент. Будь обрушение вызвано самолетом, как утверждают власти, оно затронуло бы только этажи выше точки столкновения и несколько этажей ниже. Закон сохранения энергии абсолютен. Большинство этажей были ниже точки удара, но они тоже обрушились. Когда я наконец добрался до Детройта, я пошел в офис своих партнеров. Все были единодушны – мы стали свидетелями контролируемого сноса.
– Почему здание ВТЦ 7 было самым важным? Это то, что вы сказали.
– Кажется, вы, американцы, называете это дымящимся ружьем. Доказательства настолько убедительны, что сами по себе являются достаточными. В корпус № 7 не врезался ни один самолет. Он был поврежден обломками Северной башни и загорелся. Но повреждение пришлось в основном на одну сторону здания, которое было чрезвычайно мощным: сердцевину образовали двадцать четыре стальные колонны и еще пятьдесят восемь колонн по периметру. На видеозаписях видно, что внутри здания произошло около десяти возгораний, но все они были офисными пожарами нормального размера и далеко не настолько горячими, чтобы ослабить конструкцию.
– Почему-то люди заранее знали, что здание вот-вот рухнет: полиция и пожарные предупредили, что вот-вот произойдет обрушение. Арендатор здания заявил в протоколе, что он санкционировал «вытянуть» здания – так специалисты по сносу называют то, что они делают. Для правильной установки подрывных зарядов требуются недели, так что взрывчатка должна быть уже на месте и готова к использованию. Когда здание рухнуло, оно упало со скоростью свободного падения, вертикально, на свой фундамент. Нет никаких сомнений в том, что его разрушило.
Я сталкивался с этими версиями и раньше – контролируемый снос часто фигурировал в онлайн-видео о терактах 11 сентября. Многие из этих видео показались мне ненадежными, одержимыми теорией заговоров.
Существовали веские аргументы против теории сноса, основанные на простой логике: например, если кто-то подложил взрывчатку, то как они заранее могли узнать, что в оба здания через несколько недель врежутся самолеты? Обрушение Северной и Южной башен, похоже, началось на этажах, куда врезались самолеты… так как же им удалось начать снос именно там? Неужели угонщики загодя сообщили им, какие именно этажи они намерены протаранить? Будь это заговор исламских экстремистов, наверняка кто-нибудь в зданиях заметил бы, как эти люди нескольких недель подряд сверлили и били молотками по стальным балкам?
В здании № 7 располагались надежно охраняемые правительственные учреждения. Тогда каким образом террористы смогли пройти проверку службы безопасности и пронести внутрь здания огромные мотки проволоки, дрели, ящики со взрывчаткой?
Это звучало невероятно, фантастично, в это было невозможно поверить. Но нет, я сидел здесь, в многолюдном, самом что ни на есть обычном кофе-баре, и слушал Чарльза Тьюлиса, воспитанного и образованного человека, который говорил спокойно, взвешивая каждое слово, человека со всеми признаками профессионального опыта. Он полез в портфель и вытащил несколько листов бумаги и фотоснимков.
– Можете взять это себе, – сказал он. – Это подробные планы других стальных небоскребов, пострадавших от катастрофических пожаров. Все они горели куда сильнее и гораздо дольше, чем обе башни-близнецы.
Тогда я бросил лишь беглый взгляд, но позже изучил их внимательнее. Первый отчет касался пожара в 38-этажной башне в Филадельфии в 1991 году. Она горела восемнадцать часов – почти в двадцать раз дольше, чем Южная башня, и в десять раз дольше, чем Северная. Но осталась стоять.
В 2004 году в Каракасе, в Венесуэле, загорелся пятидесятидевятиэтажный комплекс «Парк-Сентраль». Семнадцать уровней в верхней части здания бесконтрольно полыхали в течение двух дней, прежде чем пожар погас сам собой. Хотя здание получило серьезные повреждения, оно не обрушилось. Его отремонтировали и вернули в эксплуатацию.
В следующем году 32-этажное офисное здание в Мадриде, так называемая Виндзорская башня, загорелось из-за неисправности электросети. Она пылала сверху донизу двадцать четыре часа. Хотя несколько верхних уровней провалились на перекрытия, располагавшиеся непосредственно под ними, основная конструкция осталась нетронутой.
– Здания № 1 и № 2 Всемирного торгового центра, – сказал Тьюлис, – башни-близнецы, в течение примерно часа частично пострадали от пожара на их верхних этажах, но все здания рухнули. Также обрушились этажи ниже уровня, на котором самолеты врезались в башни, хотя они совсем не пострадали от таранов и последовавших за ними взрывов и пожара. Когда здания рухнули, практически все внутри было превращено в пыль. В том числе тысячи компьютеров, копировальных аппаратов, стульев и столов, а также другое крупное оборудование, и все это в считаные секунды из целых, неповрежденных исправных вещей превратилось в мельчайший удушающий порошок. С корпусом № 7 было то же самое, только в него не врезался никакой самолет. Эти три башни Всемирного торгового центра – единственные стальные здания, которые когда-либо рухнули.
– И вы утверждаете, что они были обрушены намеренно?
– Без тени сомнения. Помимо видеодоказательств, на которых каждый может ясно увидеть, что произошло во время обрушения зданий, существует множество сообщений о взрывах, раздавшихся непосредственно перед их обрушением. Некоторые из этих взрывов можно даже услышать на звуковых дорожках видеозаписей, потому что к тому времени, когда они произошли, представителей СМИ оттеснили на безопасное расстояние и они снимали через телеобъективы. Однако более ста пожарных и полицейских, прибывших на место происшествия, независимо друг от друга заявили, что слышали громкие взрывы внутри зданий непосредственно перед тем, как те начали падать. Несколько взрывов, которые можно услышать на записях, были либо проигнорированы Комиссией по расследованию событий 11 сентября, либо оспорены. Исследователи из Национального института стандартов и технологий пошли еще дальше. Они нагло отрицали, что такие взрывы имели место, и утверждали, что не было ни одного сообщения о взрывах. Сообщения полиции и пожарных – документальный факт, однако Национальный институт стандартов и технологий их опроверг.
Помимо первых спасателей на месте происшествия, которые, как мы можем с уверенностью допустить, имели опыт по части крупных пожаров и других аварий, несколько человек погибли в результате взрывов на нижних этажах, и некоторые выжившие сообщили, что находились рядом с ними. У одного молодого человека, погибшего в фойе первого этажа одного из зданий, чье тело было в конечном итоге обнаружено, были обожжены передняя часть лица и грудь. Он был изуродован взрывом, но другая сторона его тела осталась невредимой, нетронутой! Один из выживших рабочих, находившихся в офисе наверху Северной башни, рассказал, что после того, как в здание врезался самолет и начались пожары, он и еще несколько человек поспешили вниз по аварийной лестнице с восемьдесят второго этажа на четвертый. Они попытались выйти в вестибюль, но сильный взрыв раскидал их в разные стороны. Выжившим удалось выползти на улицу, и у них еще оставалось время уйти достаточно далеко от здания и спастись от обрушения.
Как и в случае со зданием № 7, обе башни-близнецы рухнули строго вертикально на свои собственные фундаменты. Любое здание, которое валится после разрушения конструкции, всегда следует линии наименьшего физического сопротивления. Это означает, что обычно оно опрокидывается, заваливается на бок. Эти башни оседали строго вниз, на себя. Это линия максимального  физического сопротивления. Это может означать только то, что центральный сердечник, массивные стальные стойки, были повреждены, перепилены или сломаны. Снос был преднамеренным и контролировался.
– Внутри зданий наверняка соблюдались меры безопасности? – сказал я. – Если рабочие-демонтажники ходили по зданиям, подкладывая взрывчатку, почему люди, работавшие в здании, не заметили их?
– Не знаю, – ответил Тьюлис.
– Кто подложил взрывчатку?
– Этого я тоже не знаю.
– Когда ее туда подложили?
– Я не знаю.
– Кто организовал или санкционировал снос башен?
– Я не знаю.
– Как люди, подложившие взрывчатку, могли заранее знать, что угнанные самолеты врежутся в здания?
– Не знаю, – в очередной раз повторил он. – Это выше моего понимания.
– Есть ли у вас вообще какие-нибудь предположения?
– Я инженер. Я не занимаюсь предположениями. Я знаю лишь одно: то, что мы видели по телевидению, и то, что на самом деле пережили люди, которые были в Нью-Йорке, не совпадает с официальной версией событий. Правительство США изучило это, и они обнародовали свои выводы. – Он добавил: – И теперь тема закрыта.
– Что произошло у Пентагона? – спросил я, что, собственно, было единственным событием, вызывавшим у меня наибольший интерес.
– Это совсем другая история, – ответил Чарльз Тьюлис. – И это еще кое-что, чего я не знаю. Я ничем не могу вам помочь.

Чушь собачья

Я выключил диктофон и с минуту слушал в наушниках образец записи – в них стоял бесконечный фоновый гул голосов, шорохов, жужжания кофе-машины, музыки. Но я отчетливо слышал слова Тьюлиса, и этого было достаточно. Мне доводилось слушать и расшифровывать записи интервью и похуже. Увидев, что мой диктофон выключен, Тьюлис допил кофе и взял портфель. Он собирался уходить.
– Огромное спасибо, что уделили мне время, – сказал я.
– Не за что. Надеюсь, вы помните нашу договоренность о конфиденциальности?
Я кивнул в знак согласия.
– Как вы знаете, в Сети много материалов об атаке на Пентагон. Также вышло несколько книг – в основном в небольших или независимых издательствах, но их не так уж сложно найти.
– Я уже нашел некоторые книги, а также материалы в Интернете. Почему вы говорите, что ничего не знаете о Пентагоне?
– Я могу составить экспертное мнение о том, что случилось со Всемирным торговым центром, потому что знаю, о чем говорю. Атака на Пентагон была иной. Часть здания там тоже обрушилась, но учитывая, что в здание попал некий объект, движущийся с высокой скоростью и который взорвался при столкновении, структурное обрушение, с моей точки зрения, там полностью объяснимо. Пентагон был построен вполне традиционными методами. У него нет стального каркаса. Мне нечего к этому добавить.
– Еще одно беспрецедентное событие, – сказал я.
– Не совсем. Похожая катастрофа произошла еще в 1992 году. Грузовой самолет «Боинг-747» компании «Эль Аль» врезался в многоквартирный дом недалеко от Амстердама. Это позволяет провести интересное сравнение с Пентагоном. Не потому, что они были похожи, а потому, что имелись различия.
– А подробнее можно?
– У того самолета была неисправность. Один из двигателей отделился вскоре после взлета, повредил крыло и столкнулся с соседним двигателем. Тот тоже отвалился. Самолет едва мог оставаться в воздухе, и, когда летный экипаж попытался восстановить управление, врезался в здание.
Прогремел мощный взрыв, за которым последовал пожар. Большинство погибших находились внутри здания. Спасатели нашли все тела, и каждое из них можно было опознать. Обломки самолета, конечно же, были обнаружены на месте крушения, и позже специалисты по авиакатастрофам смогли собрать их вместе, чтобы определить причину аварии. Были найдены оба черных ящика, регистратор полетных данных и диктофон кабины. Оба пережили крушение, так как были предназначены для таких случаев, и оба содержали читаемые данные. Это была ужасная человеческая трагедия, но – никакой тайны! А вот все, что касалось столкновения с Пентагоном, было полной противоположностью: загадка черных ящиков, большое число не обнаруженных тел, и, насколько можно было судить по видимой картине крушения, почти полное отсутствие обломков самолета.
Я уже видел несколько фотографий в Интернете. Агенты ФБР бродили по лужайке рядом с местом крушения, собирая мелкие фрагменты чего-то похожего на обломки самолета. Никаких следов крыльев, фюзеляжа, хвостового оперения – даже колес или двигателей, а ведь это самые крепкие части любого самолета. Но, как я понял, регистратор полетных данных, как ни странно, был найден.
– В чем загадка черных ящиков? – спросил я.
– Точно сказать не могу… проблема обсуждается в некоторых книгах и видео. Это мутная история, и у меня нет по ней информации – я подразумеваю мнение специалистов. Я сказал вам, что не знаю, и я не стану отказываться от своих слов. Я инженер, а не расследователь авиакатастроф.
Он уже поднялся на ноги, готовый уйти, и даже протянул руку, чтобы пожать мою.
– Тороплюсь на встречу. Мистер Мэтсон, извините, но у меня сегодня действительно мало времени. Если будете писать мне по электронной почте, не забывайте всегда использовать протокол, который я вам отправил.
– Спасибо, – сказал я.
– Вы возвращаетесь обратно в Великобританию? Когда?
– Завтра, – сказал я.
– Если то, что произошло в Пентагоне, что-то и доказывает, так только то, что вся официальная версия 11 сентября – чушь собачья. Это можно выяснить в два счета. Все, что власти говорили, утверждали, заявляли, все от начала до конца – ложь, обман, бесчестная брехня. Я знаю, вы не возразите, если я так скажу. Но не цитируйте меня.
– Я знал кое-кого, кто летел в этом самолете.
– Рейс АА 77?
– Да.
– А меня мучил вопрос, откуда у вас такой горячий интерес. Это был родственник?
– Женщина, в которую я был влюблен.
– Это и вправду ужасно. Теперь мне понятно, почему вы хотите узнать больше. Но никогда не забывайте простую реальность: все, что власти говорят об 11 сентября, – чушь собачья.

Позднее

Двадцать четыре часа обратного полета из Мельбурна в Лондон дали мне достаточно времени, чтобы поразмышлять о том, что поведал мне Чарльз Тьюлис. В течение месяцев, последовавших за нашей короткой встречей, я начал проявлять еще более активный интерес к противоречивым фактам по событиям 11 сентября. Книги легко можно было купить в Интернете, а сотни видео были доступны для просмотра.
Я начал замечать, что большинство книг были выпущены небольшими или независимыми издательствами или даже опубликованы автором за свой счет. Крайне мало книг было выпущено ведущими издательствами. Большая часть видеоматериалов в Интернете также явно были работой любителей, энтузиастов или сторонников теории заговора, и все они несли на себе печать некой личной предвзятости: кадры копировались и повторялись от одного видео к другому, многие картинки были размытыми, комментарии к ним странноватыми, субтитры и текстовые страницы часто писались с ошибками.
Личная предвзятость этих людей, возможно, была сродни моей собственной, основанной на личной потере или отсутствии правдивой информации. Плоды их трудов были отмечены трогательной искренностью, но сомнительное качество видео сводило к минимуму их пригодность в качестве исследовательского материала. Не считая вполне естественного обостренного журналистского интереса к этой теме в напряженный период сразу после атак, ведущие или профессиональные вещательные компании и новостные каналы мало что могли добавить по прошествии первых месяцев. Казалось, что тема 11 сентября была актуальна в первую очередь для рядовых граждан, а вот профессиональные СМИ по каким-то причинам сторонились ее.
Вскоре прояснилась одна из первых проблем исследования этой темы: слишком многое нужно было принять и понять. Почти каждый аспект событий того ужасного дня вызывал подозрения: атмосфера секретности и официальное молчание как минимум порождали любопытство, а в худших случаях провоцировали паранойю по поводу глобальной экономики и политических союзов, а также недомолвки в отношениях между нациями, корпорациями и людьми, занимающими высокие посты.
Это создало вторую проблему: способность извлечь из лабиринта слухов, голословных утверждений, теорий заговора и явно дилетантских доводов неопровержимые факты.
Кое-что из сказанного Тьюлисом оказалось правдой или, по крайней мере, было весьма вероятно. Конечно, существовали люди, которые были близки к событиям, порой опасно близки – спасатели, полицейские, пожарные, парамедики. Некоторые из них сначала рассказывали журналистам или съемочным группам о том, что они видели или слышали и что противоречило официальной версии, но затем либо замолкали, либо становились недоступными, либо отказывались говорить. Объективный исследователь не мог не задаться вопросом, почему.
В первые недели и месяцы, последовавшие за терактами, средства массовой информации разразились настоящим шквалом репортажей и расследований. Задавались вопросы, исследовались аномалии, политиков загоняли в угол, видео предполагаемых угонов транслировались и подвергались сомнению и в ряде случаев разоблачались как не соответствующие действительности. Но жизнь шла своим чередом, и события 11 сентября постепенно перестали вызывать повышенный интерес.
Как только в сознании укрепилось словосочетание «война с террором» и в Афганистане началась настоящая война, жизни пехотинцев и летчиков США и других западных стран стали подвергаться риску. Нередко они платили самую высокую цену и возвращались домой в пластиковых мешках.
Принципиально изменился и характер проблемы. Она стала локальной, более личной, более актуальной. Когда ваш сын или дочь погибали в бою, это была семейная трагедия. Город, из которого они были родом, скорбел о них. Страна, из которой они прибыли, все чаще сталкивалась с дилеммой: продолжать войну или уйти.
Понимать или помнить главную причину конфликта становилось все менее актуальным. Сами события 11 сентября потускнели, казались менее важными.
Этот процесс происходил не только в США. Журналист из Германии, например, почувствовал, что с официальной версией событий что-то не так, и начал вести в своей газете еженедельную колонку, в которой он, по мере обнаружения, разоблачал загадочные умолчания, противоречия и официальный обман. Так продолжалось около шести месяцев, пока однажды его редактор мягко, но с прозрачным намеком не сообщил ему, что читатели устали от статей о событиях 11 сентября. Колонку из газеты убрали.
Для закрытия дела были названы официальные причины. В конце 2002 года после сильного давления со стороны жертв, выживших, прессы и конгресса США наконец согласились создать Комиссию по расследованию событий 11 сентября. Мартин Виклунд сказал мне, что это было ожидаемо.
Отчет был опубликован в 2004 году. Несмотря на то что он производил впечатление беспристрастности и тщательности, он имел много серьезных недостатков, которые так и не были полностью устранены. Расследование было недофинансировано и ограничено во времени. Возникли серьезные конфликты интересов. Большая часть доказательств, собранных Комиссией, была получена с помощью того, что ЦРУ назвало «усиленными методами допроса» – эвфемизм для пыток, – и по этой причине они были ненадежны во всех отношениях. Показания были взяты без присяги у высокопоставленных должностных лиц, в частности у президента и вице-президента, которые согласились дать короткое интервью без электронной записи. Все записи надлежало делать от руки и только одним человеком, при условии, что они никогда не будут обнародованы. Эти показания тоже были бы ненадежны, стань они достоянием гласности. В опубликованном отчете имелись серьезные упущения – как указал мне Чарльз Тьюлис, не было объяснений тому, почему и как обрушилось здание № 7, хотя пересмотренная версия отчета, опубликованная в 2011 году, допускает, что это событие действительно имело место. Однако объяснений по-прежнему нет.
Имея отчет, пусть даже неполный, неточный и ненадежный, власти получили предлог уйти от дальнейшего расследования. Серьезные попытки исследователей найти объяснения событиям или исправить неточную информацию обычно натыкались на глухую стену: стандартный ответ официальных лиц был примерно таков: в настоящее время мы отклоняем ваш запрос – проблемы, связанные с событиями 11 сентября 2001 г., задокументированы в отчете Комиссии по терактам 11 сентября .
Когда от высокопоставленных политиков, таких как Дик Чейни и Тони Блэр, потребовали возобновить расследования и публично урегулировать все нерешенные вопросы, реакция была аналогичной. Они заявили, что службы безопасности настолько вовлечены в работу с результатами и последствиями терактов, что этих оперативников нереально отстранить от столь жизненно важной работы, чтобы повторно расследовать дела, которые в свое время уже были основательно изучены.
Иными словами: последствия атак 11 сентября стали более важны, чем сами эти события. Ненадежное качество наших знаний об исходных событиях больше не имело значения. Потребность в интерпретации последствий стала важнее, нежели необходимость понять причину.
Это был типичный вариант теоремы Томаса, которую Кирилл Татаров описал мне во время нашего интервью в 1996 году. Если ситуации определяются людьми как реальные, они реальны по своим последствиям. Иными словами, интерпретация ситуации вызывает действие.
Но эти последствия были столь серьезны, столь продолжительны и обширны: Ближний Восток бурлил, война унесла сотни тысяч жизней, буквально миллионы людей остались без крова, имело место применение химического и биологического оружия. Правдивое объяснение тех первоначальных событий по-прежнему было необходимо.

Новые пожары

Чарльз Тьюлис и я встретились в Сент-Кильде в 2005 году. Как часть моих непрекращающихся исследований я тщательно отмечал любые последующие пожары в многоэтажных зданиях со стальным каркасом. Таковых было несколько.
В конце декабря 2015 года из-за неисправности электросети загорелся 63-этажный отель «Адрес Даунтаун» в Дубае. Огромные языки пламени быстро распространились по одной стороне здания (что позволило безопасно эвакуировать почти всех, кто находился внутри), но позже сильный ветер распространил его на остальную часть отеля. К полуночи того же дня большая часть пожара была потушена. Ущерб оказался серьезным и масштабным, но обрушения не произошло.
Через восемь месяцев, также в Дубае, во второй раз за два года вспыхнул 79-этажный жилой дом, названный, возможно, довольно неуместно, «Дубайским факелом». Пламя быстро распространилось по всему зданию, и многие обломки упали на улицы внизу. Сама башня осталась стоять.
В июне 2017 года в Лондоне после взрыва неисправной бытовой техники загорелась 24-этажная башня жилого комплекса «Гренфелл-Тауэр». Огонь быстро распространился по всему зданию, в результате чего более семидесяти человек погибли и многие получили серьезные травмы и ожоги. Огонь бушевал почти целые сутки, прежде чем был локализован. Хотя после пожара здание стало совершенно непригодным для проживания, оно не разрушилось.
После нашей встречи в Сент-Кильде в тот день мы с Чарльзом Тьюлисом больше не поддерживали связь друг с другом.

Глава девятая

Тогда: 2001–2006 гг. 

Уродливая неправда

Все началось с Лил, продолжилось из-за нее, и в каком-то смысле это никогда не завершится без ее участия. Я узнал от Кирилла Татарова его концепцию красоты в математике, узнал, что неправильная математика – уродливая математика. Джон Китс написал за двести лет до событий 11 сентября следующее:
«Краса есть правда, правда – красота,
Земным одно лишь это надо знать».
Атаки на Нью-Йорк и Вашингтон оставили шрамы не только на структуре зданий и городов, но и на тысячах жизней. Помимо этого невидимо, скрытно, тайно ложь и умолчания ряда неназванных личностей оставили уродливый шрам на демократии, на истории и статусе величайшей свободной страны мира, на всем западном обществе и в мире в целом.
После моей встречи с Чарльзом Тьюлисом я знал, что мне придется столкнуться с этим уродством, и если даже я не решу или не разрешу его, то, по крайней мере, мне хотелось его понять.

Теории заговора

Большинство людей приняли официальную версию, как вначале и я сам. Возможно, причиной тому – чувство облегчения: люди были готовы принять объяснение, любое  объяснение. А также в силу сложного, подсознательного убеждения, своего рода общего инстинкта, что в открытой и развитой демократии ожидается от политиков и военачальников, веры в то, что они будут говорить правду. Ставить под сомнение или оспаривать это предположение – значит подвергать сомнению сами основы нашей демократии.
Никакого заговора в том смысле, в каком его имели в виду интернет-теоретики, не могло быть. В условиях демократии облеченные властью люди, президенты и премьер-министры, их заместители и генералы, не строят заговоры. Они управляют страной.
То, что они делают, предписывается и запрещается законом, культурой, практикой и прецедентами, системой сдержек и противовесов судебной власти, прессы, парламента или конгресса, форума общественного мнения. Не все голосуют за них, но большинство принимают результат. Люди у власти иногда поступают неправильно и могут совершать серьезные ошибки, но они также строят больницы и школы, финансируют научные исследования, поддерживают закон и правопорядок, собирают налоги и тратят деньги, и каждые несколько лет им светят перевыборы.
Почему такие люди поступают неправильно, почему они устроили гибель тысяч людей или почему допустили эти смерти из-за некой секретной и постыдной политики – это не тот вопрос, который хотели бы задать большинство обычных людей. Это было бы слишком дерзко.
Но я уже узнал достаточно о науке, о логике, о полной невозможности официальной версии событий 11 сентября, чтобы убедить себя в том, что даже если последствий случившегося уже не обратить вспять, по крайней мере, жертвы и их семьи заслужили право услышать полное и честное объяснение, признание.
Правда вряд ли может быть хуже господствующего мифа.
У меня были и практические возражения против идеи заговора. Будь события 11 сентября результатом заговора, это потребовало бы обширной организации, тщательного выбора момента, сотрудничества между множеством различных агентств, прямо или косвенно работающих на правительство, связей с другими агентствами за рубежом, возможность манипулировать СМИ, способность заранее управлять реакцией обычных людей во всем мире. Пришлось бы принять слишком много секретных решений, ожидать от слишком большого числа людей, что они будут хранить молчание. Достаточно всего одного разоблачителя, чтобы весь план полетел к чертям.
Хотя своего рода прецедент был. Между 1942 и 1945 годами правительство США создало строго засекреченный проект по разработке, испытанию и в конечном итоге применению атомных бомб против японцев. «Манхэттенский проект» быстро вырос из ядра ученых и академиков в организацию, насчитывающую около 130 000 человек, и все они поклялись хранить тайну. И они ее хранили. Впрочем, это было во время войны.
Были ли еще 130 000 человек причастны к заговору 11 сентября? Был ли каждый из них по-прежнему готов поддерживать вымысел своей истории? Была ли перспектива новой войны, войны с террором, достаточной для того, чтобы заставить их хранить молчание?
Кроме того, имела место прямая телевизионная трансляция, благодаря которой большинство людей узнали о происходящем. Из-за внезапности события лишь горстка людей видела, как первый самолет – борт, выполнявший рейс № 11 «Американских авиалиний», – врезался в Северную башню в тот момент, когда это произошло. Это были люди в здании, или вокруг него, или на улицах внизу.
К тому моменту, когда к месту катастрофы прибыли телерепортеры, верхние этажи Северной башни уже были охвачены огнем. Фильм о таране башни самолетом «Американских авиалиний» был вскоре готов, и его крутили по всем телеканалам – это оказались единственные кадры крушения Северной башни, которые видели большинство людей.
Вскоре, однако, телевизионные репортажи превратились в мешанину прямых трансляций с камер на месте, от репортеров, в спешном порядке отправленных на улицу, в студию или брать по телефону интервью с экспертами, повторных репортажей о том, что произошло ранее, и видеозаписей с других камер, которые вели съемку под другим углом. Поток шокирующих кадров дополнялся комментариями телеведущих. Практически с самого начала репортеры и комментаторы только вносили путаницу: высказывали свои версии, повторяли себя, задавали вопросы, брали интервью, прерывали интервью, суматошно переходили к новым событиям.
После атаки на Пентагон путаница разных мест, разных сцен, разных инцидентов увеличилась вдвое и втрое. К тому времени, когда я сам добрался до здания аэровокзала в Колумбусе, штат Огайо, и смог посмотреть телерепортаж, мне потребовалось как минимум несколько минут сосредоточенного внимания, чтобы понять, что, собственно, происходит.
Этот безумный поток изображений, записей, повторов и бесконечно тараторящих голосов, хотя он и был ужасающим и трудным для понимания, решительно опровергает любую идею государственного вмешательства, манипуляций с новостями, навязывания официальной интерпретации, любых попыток соотнести показываемое с некими заговорщиками.
Однако нечто неясное уже начало обретать очертания. Потребность в ответах, выяснение того, что было известно, подозрения в отношении потенциальных преступников, шок от угонов самолетов, мнения экспертов, интервью с высокопоставленными чиновниками – все это постепенно сформировало историю, которая всплыла почти незаметно.
История была составлена так, чтобы соответствовать тем немногим фактам, которые были известны: самолеты были угнаны (авиадиспетчеры это подтвердили, и были сделаны отчаянные телефонные звонки от пассажиров и членов экипажа), эти самолеты действительно врезались в башни (мы это видели), здания обрушились (мы это видели). Опять-таки это опровергает любую версию о спланированном заговоре. Как такое можно организовать заранее?
Труднее всего мне было избавиться от последней причины, почему я не мог принять теорию заговора. Это был страх. Чтобы поверить, что какое-то ведомство США причастно к гибели невинных людей, я должен был отринуть все мои представления о мире, в котором я вырос.
Я привык считать, что в просвещенном цивилизованном обществе, со свободной прессой и независимой судебной системой, где личные свободы – это неотъемлемые права, где науки и искусства высоко развиты и культурно интегрированы в нашу жизнь, где высокий уровень образования – иными словами, в современной западной демократии, – нам нет причин опасаться людей, которых мы избираем во власть.
Подвергнуть сомнению эти убеждения означало создать то, что психологи называют когнитивным диссонансом. Это означает: когда познание начинает давать сбои, когда мы внезапно видим мир по-другому, то теряем чувство безопасности.
Мы верим, что правительство всегда на нашей стороне, даже если мы не голосовали за партию, которая пришла к власти, или за президента, победившего на выборах. Мы продолжаем верить в это, даже когда не согласны со всем, что они делают. Если мы прекратим в это верить, мы ощутим страх и тревогу, и тотчас сработают наши защитные механизмы.
Моей единственной защитой против такой тревоги было отрицание. Все остальное было выше моих сил. Я потерял Лил, и это было само по себе скверно. В дополнение к этой личной потере осознание того, что она могла погибнуть по вине правительства США, лишь еще больше усугубило ситуацию.
Отрицание длилось долго. Я пережил свое горе в одиночестве, я смиренно принял как правду то, что власти сказали о событиях 11 сентября. Я хотел вернуться к нормальной жизни, хотел двигаться дальше. Это было тяжелое время. Однако в конце концов я начал преодолевать чувство страха. Я понял: чтобы никого не обвинять, я должен выяснить правду просто для того, чтобы знать ее.
В основном я был озабочен выяснением реальности крушения у Пентагона, потому что там погибла Лил. Вскоре я понял: из всего произошедшего это был самый таинственный инцидент.
Но еще до того, как я поехал на встречу с Чарльзом Тьюлисом в Сент-Кильде, я сделал открытие об атлантическом острове Бермуда.

Бермуда

Большинство людей, погибших в результате терактов 11 сентября, были гражданскими лицами. Почти все без исключения пассажиры четырех разбившихся самолетов вели обычную повседневную жизнь. Люди, которые погибли в башнях-близнецах или неподалеку от них, либо работали там, либо были туристами, пришедшими посмотреть на нью-йоркские достопримечательности. Летный состав и бортпроводники самолетов были гражданскими лицами, хотя большинство капитанов и вторых пилотов являлись бывшими военными. Внутри Пентагона большинство погибших были гражданскими служащими.
Исключение составляли пятьдесят пять военнослужащих, погибших внутри Пентагона, и девятнадцать предполагаемых угонщиков. Пожарные, полицейские, фельдшеры и другие спасатели были простыми американцами, но на момент смерти находились на дежурстве, выполняя свой профессиональный долг.
Всего в то утро погибло чуть менее трех тысяч человек.
Эти атаки почти сразу были названы атаками на Америку. Они произошли в США, здания были американскими, самолеты были построены и эксплуатировались Америкой, большинство корпораций и фирм в башнях-близнецах были американскими, и большинство жертв были гражданами США. Чисто американская история.
Но при этом еще и трагедия мирового масштаба.
Погибли граждане более девяноста стран. Американцев погибло немногим более двух тысяч шестисот человек, и, конечно же, потери США были самыми многочисленными. Но и другие страны понесли значительные человеческие потери, включая Индию, Великобританию, Россию, Южную Корею, Китай, Доминиканскую Республику, Канаду, несколько европейских и африканских стран – около двенадцати процентов погибших в тот день были неамериканцами.
Еще больше гражданских лиц скончались позже. Сотни спасателей, выживших и очевидцев стали жертвами смертельной болезни легких из-за вдыхания токсичной пыли, в которую превратились здания. Смерти людей, непосредственно связанных с событиями 11 сентября, продолжают и продолжают происходить уже более двух десятилетий.
Из всех смертей во Всемирном торговом центре в тот день страной с самым высоким уровнем смертности на душу населения стал крошечный остров Бермуда. Трое молодых бермудцев, работавших в офисах Южной башни, погибли при таране самолета. Когда это известие достигло Бермуды, было сказано, что каждый человек на острове почувствовал себя затронутым этой трагедией, переживал гибель соотечественников как утрату своих близких.
Остров погрузился в национальный траур.
Какие бы мотивы ни стояли за этими атаками, я отказывался понять, как гибель этих трех молодых людей могла оправдать любую причину – политическую, военную или религиозную.
То же самое, разумеется, было бы верно, будь только одна такая жертва или же пять тысяч, но осознание того, что эти смерти значили для такой крошечной страны, поразило меня в самое сердце. Мое желание установить все возможные факты началось именно с этого.

Рейс № 77

Я обнаружил, что есть несколько способов идентифицировать самолет. Самый простой – по номеру рейса, пассажиры узнают его и пользуются им во время полета. Он напечатан в подтверждении бронирования и на посадочном талоне, отображается на табло вылетов в терминале, и, когда объявляют рейс, он привязан к определенному номеру выхода на посадку. Однако это временное обозначение. В парке авиакомпании самолетов много, и любой из них, аналогичного типа, может вылетать под указанным номером рейса в этот день из этого выхода, в этом терминале, в этом аэропорту.
Пассажиры доверяют этой информации, потому что должны доверять. Система привычная и универсальная. Никто из тех, кто путешествует по воздуху, ни разу в ней не усомнился.
Каждый самолет имеет бортовой номер. Он всегда наносится, весьма ярко и броско, на фюзеляж, обычно ближе к хвостовой части.
Отдельные части самолета также имеют серийные номера. Они четко проштампованы на каждой детали и внесены в каталог авиакомпании. Ежедневно серийный номер обеспечивает быстрое и точное выполнение ремонта и замены того или иного узла. После катастрофы серийные номера могут быть использованы спасателями и следователями для идентификации самолета и установления причины аварии.
Утром 11 сентября 2001 года самолет «Боинг 757–223» компании «Американские авиалинии» с бортовым номером N644AA выполнял рейс AA 77 от выхода 26D в аэропорту имени Даллеса в Вашингтоне.
Это я мог легко проверить из обнародованных записей. Мало кто из пассажиров помнит такие подробности. Однако рейс AА 77 имеет историческое значение. Поэтому детали важны, и разумно предположить, что они соответствуют действительности.
У меня даже имелась личная, неофициальная верификация. Лил написала мне непосредственно перед тем, как сесть в самолет, жалуясь, что выход на посадку изменили и что их рейс теперь вылетает от выхода № 26, до которого идти дальше всего. (Я нашел карту терминала, и Лил оказалась права: выход 26D – один из самых удаленных выходов в аэропорту, в дальнем конце длинной зоны отлетов.)
Поэтому я уверен: именно пройдя через него, Лил тем утром села в свой самолет. Но ее имя не упомянуто ни в одном официально опубликованном списке пассажиров.
Я ощутил первый укол сомнения. Когда я встретился с Мартином Виклундом, он объяснил, что ему и его сотрудникам и, предположительно, в данном случае его жене, не нужно было бронировать место на внутренних рейсах крупнейших американских авиакомпаний, потому что места для них обычно зарезервированы по умолчанию. Вот почему имени Лил не было в опубликованном списке пассажиров. Так он сказал.
Неужели так было и в тот раз? Возможно ли, что для правительственных чиновников всегда забронированы места, когда бы они ни летели? Раньше я никогда не слышал об этом и впоследствии не смог проверить. Летали ли они анонимно и потому их имена не значились в компьютерах аэропортов и авиакомпаний? Было ли это так тогда, 11 сентября, и остается ли так сейчас? Я располагал лишь словами Виклунда, но в них присутствовала некая доля правдоподобия, хотя впоследствии у меня возникли сомнения.
Отсутствие имени Лил в спинке пассажиров уменьшало уверенность в том, что она была в том самолете.
Я вспомнил, как во время нашего последнего телефонного разговора, когда я был еще в Шарлотте, штат Северная Каролина, она сказала: «Я получила повышение класса обслуживания». Тогда мне показалось, что речь идет о месте, забронированном обычным образом. Еще одна нестыковка.
И еще одна, в некотором смысле для меня хуже всех прочих: в том же разговоре она сказала, что ночевала в отеле «Maрриотт» в аэропортовом комплексе. Но Мартин Виклунд сообщил мне неприятную новость о том, что она провела ночь с ним.
Кто-то лгал мне, но я не знал, кто именно. Это был микрокосм более широкой истории: на первый, поверхностный взгляд это был достоверный рассказ, но лишь до тех пор, пока вы не изучили детали. После этого ничему нельзя было доверять из-за мелких, но красноречивых нестыковок.
Несмотря на это, я все еще был уверен, что Лил наверняка была в самолете, который в тот день утром вылетал от выхода 26D в аэропорту имени Даллеса в Вашингтоне. Она мне так сказала.

Бортовые самописцы

После каждой авиакатастрофы проводится срочный и тщательный поиск бортовых самописцев самолета, так называемых «черных ящиков». Помимо пожарных и спасателей в поисках участвуют следователи той страны, где произошло крушение, представители авиакомпании, которая эксплуатировала самолет, представители компании-производителя и установленных законом органов, которые наблюдают за гражданской авиацией. Электронные самописцы – лучшие и самые надежные помощники в определении того, что именно пошло не так и почему самолет разбился.
Эти два прибора известны как FDR (регистратор полетных данных, записывающий практическую информацию о многих аспектах полета: скорость, высоту, направление, расход топлива и многое другое) и CVR (бортовой диктофон, который фиксирует не только слова капитана и его первого помощника в кабине экипажа, но и разговоры с авиадиспетчерами и другими источниками).
Регистраторы практически неразрушимы, заложенный в них запас прочности позволяет им выдерживать огромные перегрузки, взрывы, мощные удары, сильную жару и длительное погружение в воду. Несмотря на их расхожее название, они окрашены в ярко-оранжевый цвет, чтобы помочь поисковикам в их обнаружении, автоматически излучают опознавательный сигнал и обычно устанавливаются рядом с хвостовым оперением – во многих авариях хвостовая часть получает наименьшие повреждения.
С момента их первого использования спасатели почти во всех случаях успешно находили и извлекали эти регистраторы из-под обломков и добывали из них бесценные доказательства. Единственно известные случаи, когда черные ящики не были обнаружены, касались самолетов, потерпевших крушение над глубоким океаном или в труднодоступной горной местности.
«Почти во всех случаях» – но не в случае четырех авиакатастроф 11 сентября 2001 года. Нет никаких объективно надежных регистрационных данных с любого из этих самолетов. Это не только беспрецедентно, но и необъяснимо.
Должно было уцелеть восемь самописцев, по два с каждого самолета. Все четыре самолета разбились на суше, на технологически сложной территории США. Учитывая масштабы катастроф (во Всемирном торговом центре и в Пентагоне), на место происшествия тотчас прибыло огромное количество спасателей с самым современным спасательным оборудованием. Хотя все четыре катастрофы сопровождались взрывами чрезвычайной разрушительной силы, по идее, самописцы должны были соответствовать заложенным в них параметрам прочности и остаться целы.
Ни один из самописцев с бортов, протаранивших Всемирный торговый центр, обнаружен не был. По непроверенным сообщениям, двое спасателей якобы обнаружили среди развалин три устройства и незамедлительно передали их ФБР. Больше о них никто не слышал.
Известно также, что были обнаружены и переданы властям регистраторы с самолета рейса № 93 компании «Юнайтед Эрлайнс», разбившегося в сельской местности недалеко от Шэнксвилла, штат Пенсильвания. Никакие данные с этих регистраторов никогда не были обнародованы. Стенограмма предполагаемой голосовой записи из кабины пилотов была представлена суду в 2006 году. Большая часть ее была на арабском языке, что добавляло правдоподобия, однако это была всего лишь стенограмма, а не оригинальная запись, и никаких доказательств ее происхождения не было предъявлено, что правдоподобия отнюдь не добавляло.
Самописцы борта AА 77, того самого, который меня больше всего интересовал, создали дополнительную загадку, еще один поворот в истории. Они поставили под вопрос все, что я раньше думал о том, что случилось с Лил.
И регистратор полетных данных, и диктофон кабины пилотов были найдены – согласно сообщениям американского телевидения и надежных газет, их обнаружили в развалинах Пентагона, недалеко от того места, где самолет врезался в стену здания. Случилось это ночью, около четырех часов утра 14 сентября, почти через три дня после происшествия. Оба устройства были незамедлительно переданы ФБР. ФБР сообщило прессе, что диктофон кабины имеет поверхностные повреждения, а регистратор полетных данных обгорел, но в Бюро уверены, что данные могут быть восстановлены с обоих устройств.
В течение следующих пяти лет о черных ящиках рейса АА 77 больше ничего не было слышно. Хотя данные о большинстве катастроф обычно публикуются, иногда их все же не разглашают. В частности, слова, записанные на диктофон кабины пилота, могут лишь усугубить горе членов семьи экипажа, или же, если обреченный экипаж не сказал ничего, что могло бы помочь раскрыть причину катастрофы, нет никакого смысла предавать это гласности.
Однако, поскольку данные других полетов не разглашались, а найденные у Пентагона регистраторы, как сообщалось, были в исправном состоянии, для семей и друзей погибших в том самолете молчание было мучительным. Я это знаю… я – один из них.
Шли недели, месяцы, годы, и то, что начиналось как потребность узнать правду, усугублялось непрерывно растущим гневом.
Крайне необходимо было получить эти данные, так как показания очевидцев полны противоречий. Был ли это «Боинг-757» «Американских авиалиний», как и следовало ожидать и как многие люди то подтвердили? Или же это был самолет меньшего размера, о котором сообщило значительное число других свидетелей, – «Боинг-737»? И почему несколько свидетелей заявили, что у него не было ливреи авиакомпании и он был полностью выкрашен в белый цвет, был слишком маленьким, летел слишком быстро и низко для реактивного лайнера и больше походил на крылатую ракету? Местные авиадиспетчеры были единодушны: по их словам, когда самолет впервые появился на их радарах, они приняли его за истребитель из-за его высокой скорости и экстремальных маневров.
Почему единственно доступные данные с камер видеонаблюдения показывают лишь смутные очертания некоего небольшого летательного аппарата, на огромной скорости летящего на нулевой высоте через лужайку Пентагона?
Профессиональные пилоты дружно заявили, что ни один крупный гражданский лайнер не может лететь на такой скорости, как эта, на такой низкой высоте, не выйдя при этом из-под контроля и, возможно, не получив структурных повреждений. Все пассажирские самолеты имеют строгие ограничения скорости в зависимости от высоты полета: они рассчитаны на высокую скорость только на больших высотах, где воздух разрежен. При приближении к земле они должны лететь медленнее, иначе рискуют развалиться в воздухе. На нулевой высоте им трудно удерживать горизонтальную плоскость из-за турбулентности, вызванной эффектом близости земли, причем эта проблема значительно усугубляется с увеличением скорости.
В 2006 году некий человек по имени Муссауи предстал в США перед судом. Его обвинили в причастности к заговору по угону самолетов. Он этого не отрицал, утверждал, что является членом «Аль-Каиды», и во время судебного процесса неоднократно хвастался, что, если бы его не арестовали, он бы поучаствовал в еще более разрушительных атаках на США. В числе улик, представленных в ходе судебного разбирательства, была фотография черного ящика из кабины самолета AА 77.
На снимке было видно, что записывающее устройство имело не просто поверхностные повреждения, как то убедительно заявляло ФБР, впервые получив его в свои руки после того, как оно было обнаружено среди обломков Пентагона, но было практически уничтожено в результате удара. Утверждалось, что запись на пленке превратилась в кусок нечитаемого пластика. (Это был первый известный случай, когда черный ящик с разговорами экипажа не пережил крушения.)
После этого в соответствии с Законом о свободе информации исследователи начали делать интенсивные запросы, и после некоторой задержки Национальный совет по безопасности на транспорте наконец опубликовал данные с регистратора полетных данных. Тот был цел, его удалось извлечь, и неким образом он выдержал тот же удар, который якобы уничтожил почти идентичный второй регистратор.
Данные самописца были выпущены в виде подробной электронной таблицы Excel. На ее основе можно было реконструировать весь полет борта AА 77 с момента, когда он вырулил от терминала, и до того, когда он врезался в стену Пентагона.
Не совсем так. Данные закончились ровно за шесть секунд до того момента, как самолет врезался в стену. За шесть секунд до крушения самолет был еще цел, все еще двигался с огромной скоростью, но, согласно данным, летел слишком высоко, чтобы врезаться в стену. Из этой позиции, за шесть секунд до своего конца, самолет мог только пролететь над Пентагоном. Он бы летел пугающе низко, всего триста футов над землей, но не попал бы в цель. И он, безусловно, не смог бы на невероятно высокой скорости проскользнуть по лужайке, как то утверждала Комиссия по терактам 11 сентября, как показали радиолокационные записи и размытая картинка с камер видеонаблюдения.
Это была первая из многих загадок, и все они кишмя кишели противоречиями.
Функция регистратора полетных данных состоит в том, чтобы объяснить причину аварии, а не создавать новые проблемы. Отсутствие данных о последних шести секундах полета рейса АА 77 было не единственной новой аномалией. На данных проставляется дата, как и должно быть аналогично тому, как компьютер повторно ставит дату файла при его изменении или сохранении. На внутренней отметке даты, записанной в регистраторе полетных данных, было указано: Дата изменения, 13.09.2001. 23.45.
Иными словами, в последний раз данные были записаны или сохранены («изменены») более чем через два с половиной дня после столкновения со стеной Пентагона и примерно за четыре часа до того, как они были предположительно обнаружены в развалинах, «близко к тому месту, где самолет врезался в здание». Кто же их изменил?
Как можно считать эти данные точными? Они явно ненадежны. Может, самописец был настроен неправильно? Или же кто-то тайно обнаружил его среди обломков, забрал и внес изменения в данные? Затем подбросил ящик обратно в завалы, чтобы через несколько часов тот был «обнаружен»? Или же этот ящик был снят с какого-то другого самолета, а затем подброшен под завалы? Или был неумелой, наполовину неудачной подделкой?
Внутренние данные действительно идентифицируют самолет как «Боинг-757» компании «Американские авиалинии», рейс № 77; бортовой номер верный. Но что, если все это было введено, подогнано, добавлено, «изменено» до того , как регистратор был подброшен поисковикам?
Большая часть данных, обычно доступных с регистратора полетных данных, отсутствует. Нет никаких сведений о работе двигателя, использовании закрылков, давлении в салоне и почти обо всем остальном.
Но часть информации обнародована. Больше всего интригует то, что, согласно имеющимся данным, ни в какой момент во время полета дверь кабины не открывалась – будь то силой или любым иным образом. Как же тогда предполагаемые угонщики проникли в кабину и взяли под контроль управление лайнером, как то описывали пассажиры, которые в ужасе звонили своим близким? Был ли капитан все еще за штурвалом, когда самолет кружил над Арлингтоном, прежде чем нырнуть к Пентагону?
В отчете Комиссии о событиях 11 сентября говорится, что контроль над самолетом рейса AА 77 захватил один из угонщиков по имени Хани Ханджур. За несколько месяцев до атак он и еще несколько предполагаемых угонщиков брали в Соединенных Штатах уроки пилотирования. Если верить этому, то Ханджур, сидевший за штурвалом борта AА 77, создал совершенно новую проблему доверия к фактам.
Американские летные инструкторы, дававшие Ханджуру уроки пилотирования, после атаки заявили о себе. По их словам, как пилот он был некомпетентен. Он не имел таланта к полетам и не проявлял особого интереса к учебе. Один инструктор заявил, что Ханджур был худшим студентом, с каким ему доводилось работать, неспособным поддерживать прямой горизонтальный полет даже на легком одномоторном самолете.
Тем не менее этот человек якобы прорвался в кабину экипажа (странным образом не открыв при этом закрытую дверь кабины). К маловероятности добавилась невозможность: вооруженный лишь небольшим ножом, он столкнул с места физически сильного, профессионально ответственного капитана, затем его первого помощника и взял на себя управление огромным и сложным авиалайнером, на котором никогда раньше не летал. Самолет имел полные баки топлива, нес на борту пассажиров и грузы. Ханджур якобы пролетел на нем несколько сот миль на большой высоте, затем на малой высоте выполнил скоростной ныряющий разворот, почти в триста шестьдесят градусов, со скоростью 460 узлов (529 миль/ч, 851 км/ч) пронесся над лужайкой и врезался в стену здания.
Профессиональные пилоты, знакомые с «Боингом-757», говорили, что для такого бесталанного пилота, как Ханджур, такой маневр будет не просто труден – он будет невозможен!
Фактически он был бы невозможен для всех. При полете на высокой скорости в плотном воздухе уровня моря малейшая ошибка или даже неловкое прикосновение к панели управления тяжелым реактивным коммерческим лайнером способны накренить его или направить прямиком в землю. Несколько опытных пилотов коммерческих авиалиний даже пытались воспроизвести на симуляторах последние несколько секунд полета AА 77, но безуспешно.
Но этот самолет, вылетевший в 8.20 утра, всю оставшуюся часть полета пролетел с плотно закрытой дверью пилотской кабины, будучи через полчаса после взлета якобы неким образом угнан, а в девять минут десятого находился в шести секундах лета от Пентагона, на высоте трехсот футов. Это был самолет, чей самописец был подделан. Или же это был самолет без регистратора.
Единственные большие самолеты, курсирующие в американском воздушном пространстве без регистратора полетных данных, – это военные самолеты. У некоторых из них модифицированы крылья и управляющие поверхности, чтобы обеспечить стабильный полет на высоких скоростях на малой высоте.

Глава десятая

Тогда: 2007 г. 

Д. Л. Гленистер

Я находился дома, в своем кабинете. Был поздний вечер. Шторы были задернуты, включен дополнительный обогрев. Стояла середина января 2007 года, и на улице в окна с силой барабанил холодный дождь. Это принесло на лондонскую улицу, где располагалась наша квартира, ощущение дикой природы. Я работал в пятачке света от настольной лампы. Передо мной были разложены несколько заметок и бумаг из моих папок о событиях 11 сентября.
Я смотрел по YouTube видео, в котором поднимался интригующий вопрос о сейсмических данных Нью-Йорка в день терактов. На нем были хорошо видны сейсмические пики в те два момента, когда самолеты врезались в башни-близнецы, после чего они обе обрушились. Однако гораздо более интересным было открытие, что сейсмические записи показали крупные сотрясения еще до того, как самолеты врезались в башни, и серию сотрясений (взрывов?) после того, как башни были протаранены, но еще не рухнули.
Внезапно в мою комнату вошла Жанна. Она включила верхний свет и села в кресло, в котором я обычно сидел, когда смотрел стоявший в кабинете телевизор.
– Бен, нам нужно поговорить, – сказала она.
– Хорошо, о чем?
Я поставил видео на паузу, но когда взглянул на Жанну и увидел решительное выражение ее лица и напряженность, сквозившую в языке ее тела, тотчас же выключил компьютер.
– Это пора прекращать, – сказала она, пока он закрывал папки и приложения.
– Что именно?
– Ты делаешь это снова. Ты гробишь свою жизнь, исследуя историю 11 сентября. Куда это ведет?
– Я готовлю серию статей, возможно, книгу, – возразил я.
– Нет, ты говоришь это уже довольно давно. Ты просто одержим, и это пожирает твою жизнь.
– Неправда. Это хобби, которым я занимаюсь, когда мне больше нечем заняться.
– Это навязчивая идея. Почему ты отказываешься это признать? – Она снисходительно махнула рукой в сторону книжной полки за ее спиной. – Посмотри на весь этот материал, который ты собрал. Разве не хватает книг по теории заговора 11 сентября? Сколько еще тебе их нужно прочесть и какая будет польза от очередной книги?
– Я не верю в теории заговора, – возразил я. – И каждая из этих книг посвящена различным аспектам атак 11 сентября. Это огромная и сложная тема.
– Такая огромная, что вот-вот обрушится и раздавит тебя.
– Это вряд ли. Я наконец начал в нее врубаться. Помнишь, в прошлом году я приехал в Шотландию, чтобы взять интервью у русского математика? Кирилла Татарова? Он дал мне совершенно новый взгляд на проблему, и с тех пор я пытаюсь решить ее, понять, что он имел в виду.
– Насколько я могу судить, большую часть времени ты смотришь домашние видео фанатов теории заговора, которые считают, что все устроили Тони Блэр и Джордж Буш.
– Отчасти ты права, – сказал я. – Есть сотни таких видео. Но тебе не кажется, что к настоящему времени я могу заметить разницу? Я смотрю эти видео, чтобы отсечь эту версию. Но, время от времени один из этих психов выдает нечто, чего я раньше не знал, а иногда это даже оказывается правдой.
– И какой в этом смысл, Бен? Сколько доказательств тебе нужно, чтобы доказать то, что ты хочешь доказать?
– Я не пытаюсь ничего доказать. Я просто хочу знать, что случилось.
– Нет, за этим стоит нечто большее. Почему ты так заинтересован?
– Это крупнейшее событие нашего времени. Все, что было опасного или агрессивного в мире после 2001 года, имеет первопричину в 11 сентября.
– Но зачем тебе всем этим заниматься? Оставь это другим. Что делает этот день особенным для тебя? Та женщина, с которой ты был близок, не так ли?
– Лил? Ты имеешь в виду Лил?
– Конечно. Что в ней было такого?
– В том смысле, какой ты, вероятно, имеешь в виду, ничего особенного… за исключением того, что она погибла по вине тех, кто организовал теракты 11 сентября. Она этого не заслужила. Послушай, Жанна, ты знаешь все, что я когда-либо рассказывал тебе о Лил. Ты знаешь, что она значила для меня тогда. Она была в моей жизни задолго до нашей с тобой встречи. Я любил ее, мы думали, что у нас есть будущее, мы планировали совместную жизнь. Я не могу притворяться, будто все было как-то иначе. Тогда она была для меня такой же реальной и важной, как ты сейчас.
Но ее убили. Она осталась в моем прошлом. Ты знаешь, как это было. Да, ты права – я бы не интересовался 11 сентября, не будь Лил жертвой. Вернее, мне было бы интересно, но не больше, чем кому-либо другому. Я стал одержим, это твое слово , но одержим лишь необходимостью узнать, что с ней случилось, почему она и тысячи других погибли в тот день. Я думал, что это будет просто, столь же просто, как это пытается представить официальная версия…
– Снова ты за свое. Мне надоело слышать про официальную версию.
– Мне тоже – но это все, что у нас есть. Сумей я заставить себя поверить в эту историю, вся загадка смерти Лил была бы тотчас раскрыта. Но эта история полна лжи и напичкана полуправдой. Улики, которые они не разглашают, фальшивые данные, которые они опубликовали. Это откровенная, вопиющая ложь, но они не признают правду. Не думай, что я зациклился и у меня едет крыша… дело уже не в Лил.
Жанна отвернулась от меня, глядя на потертый старый ковер, который уже лежал на полу комнаты, когда мы въехали в эту квартиру. Я давно собирался заменить его, но руки так и не дошли.
– Ты все еще одержим 11 сентября, – сказала она через несколько секунд. – Но тебе будет больно. Прекрати, Бен. Ты зациклился, увяз в прошлом. Я этого не хочу. Я хочу выбраться из этой квартиры, найти для нас более удобное место. Переехать из Лондона, если потребуется.
– Хорошо, может, когда погода улучшится, мы сможем пойти и поискать где-нибудь дом. Через пару месяцев, хорошо?
Она пожала плечами, недовольно глядя на меня.
– Я когда-нибудь рассказывала тебе, как умер мой отец? – неожиданно спросила она.
– Ты рассказывала, что с ним случился сердечный приступ. Большего ты мне не говорила.
– Мама не любит, когда я вспоминаю о нем. Я говорила, как это случилось? Вряд ли мама упоминала об этом.
– Она говорила, что Дугал, твой отец, умер, будучи в Вашингтоне, но не сообщила никаких подробностей. Это единственный раз, когда она упомянула о нем при мне. Это было в прошлом году, когда мы вместе ехали в Бьют, когда она везла меня на интервью с Татаровым.
– Обычно она не любит обсуждать отца. Как возникла эта тема? Она редко говорит о нем даже со мной.
– Она спросила меня о Лил, и я упомянул, что муж Лил работал в Министерстве обороны.
– Тогда понятно. Надеюсь, вы не говорили с ней о событиях 11 сентября?
– Практически нет. Она замкнулась в себе, и я понял, что это не лучшая для нее тема.
Жанна встала с кресла, но затем прислонилась спиной к мягкому подлокотнику.
– Отец был в хорошей форме, активный, здоровый мужчина, – продолжила она. – Никакого лишнего веса. Врачи сказали, что сердечный приступ может поразить кого угодно, но я в это не верю. В связи с работой он проходил регулярные медосмотры, два раза в год. Из кабинета врача он всегда выходил успокоенный. Он ел здоровую пищу, никогда в жизни не курил, иногда выпивал за ужином бокал вина, но не напивался до поросячьего визга. Пару раз в неделю он посещал спортзал и всегда плавал. Когда он учился в школе, он был чемпионом по плаванию среди юниоров на уровне графства. Он поддерживал себя в хорошей форме всю свою жизнь. И вдруг, будучи в США, рухнул замертво. Его работа была связана с постоянными разъездами, и после похорон наш терапевт сказал, что, возможно, причиной смерти стал стресс, вызванный частыми полетами. Я так не думаю. Отец всегда говорил, что ему нравится летать самолетами, потому что это дает ему возможность читать и спать.
– Люсинда сказала мне, что он был юрист.
– Отец был юристом по вопросам торгового права в большом страховом синдикате. Он был не из тех адвокатов, что выступают в суде. Он работал с андеррайтерами, оценивал ущерб, улаживал споры о том, кто несет ответственность или же, если спор касался более одной стороны, то в какой пропорции. Он занимался международными вопросами, обычно связанными с инфраструктурой: порты, мосты, земельные споры, плотины, судоходство, грузовые перевозки, авиалинии, поэтому ему приходилось часто бывать за границей. Ежегодно он проводил не менее шести месяцев в Африке, на Дальнем Востоке или в США. Для меня это не имело значения, потому что между поездками он всегда приезжал домой, уделял мне много времени. А еще он был писателем.
– Я видел его книги в доме Люсинды. Д. Л. Гленистер?
– Это он. Он написал две книги. Стандартные работы по международному торговому праву. Очень сухие тексты, такие вещи, которые никто не станет читать, но если работаешь в области международного права, то просто обязан сослаться на них. Д. Л. Гленистер – авторитет. Его книги по-прежнему издаются, они по-прежнему актуальны. Они дают хорошую прибавку к маминой пенсии. Я убеждена: именно эта часть папиной жизни и убила его.
– Неужели писателей убивают?
– Обычно нет, но юристы часто принимают непопулярные решения. Отец умер в одной из своих командировок, в номере отеля в Вашингтоне. Он пытался договориться о компенсации людям, потерявшим родственников во время атаки на Пентагон. В ту ночь, когда он умер, он позвонил маме… все было нормально, обычно.
Он сказал ей, что на следующий день у него назначена встреча с высокопоставленным чиновником Министерства обороны, что было весьма необычно. Обычно он встречался только с юристами и с заявителями. Но ничего подозрительного он не увидел… он брал показания у всех сторон. Он так и не попал на эту встречу. На следующее утро работник отеля обнаружил в номере его тело. Свидетельство о смерти было составлено почти сразу, в тот же день, когда маме сообщили, что он умер. Составлено врачом, работавшим на правительство США. Затем они отправили его тело домой. В запечатанном гробу. Нам так и не сказали, зачем они это сделали.
– Ты хочешь сказать, что его кто-то убил?
– Нет, я говорю, что он умер от сердечного приступа. Так написано в свидетельстве о смерти. Но что-то этот приступ спровоцировало.
– Как ты считаешь, что произошло?
– Более чем за год до своей смерти он сказал мне, что открыл нечто в высшей степени интересное. По его словам, во время одной из его предыдущих поездок в США он работал над страховым иском семей некоторых жертв 11 сентября. Отец сотрудничал с Министерством юстиции в Вашингтоне. Это был коллективный иск, групповой иск, осложненный тем, что одни жертвы были гражданами США, а другие – европейских стран. Типичная работа, какой обычно он занимался. Это было примерно через полгода после 11 сентября. Он получил доступ к досье и переписке, как то и было положено, и провел неделю, разбираясь в этом вопросе обычным способом. Он готовил дело строго в соответствии с законом, брал письменные показания у семей и многое другое. Но где-то в процессе работы он наткнулся на другие документы… по его словам, скорее всего, ему не полагалось их видеть.
Я не знаю, что это были за документы, но в течение недели он обнаружил информацию о событиях 11 сентября, которую счел интригующей. Когда отец вернулся домой, он только и делал, что говорил об этом.
– И что же он сказал? – мой интерес обострился. – Ты никогда не упоминала об этом раньше.
– Если говорить прямо, он стал сторонником теории заговора. Он был уверен, что существует, как он его называл, картель корыстных интересов. В него входят российские олигархи, производители оружия, судоходные компании, ЦРУ, члены королевской семьи Саудовской Аравии, всевозможные связи – они и сговорились создать события 11 сентября.
– У него были доказательства?
– Нет, но у него имелись гипотезы. Дело в том, что он начал делать то же самое, что и ты: он бесконечно искал в Интернете, покупал книги и DVD о сентябрьских событиях, загружал из Сети документы, обобщал выводы, ездил в другие страны, чтобы встретиться с людьми, которые, по его мнению, могли располагать дополнительной информацией.
– Он занимался этим одновременно с юридической работой?
– Нет, он проработал в синдикате достаточно долго, чтобы взять длительный отпуск, и большую часть этого времени провел, расследуя события 11 сентября. Нам он сказал, что пишет книгу… вообще-то, он на самом деле написал книгу.
– Книгу? У тебя есть экземпляр, ты читала ее?
– Нет, послушай. Он закончил книгу, отправил рукопись знакомому издателю, в той же группе, что выпускала его книги по законодательству, и получил одобрение. Новая книга Д. Л. Гленистера. Они были в восторге от нее, сказали, что его более ранние книги придают новой книге особый авторитет. Сказали, что сделают ее название ведущим в следующем весеннем каталоге, и даже заплатили ему аванс… я не знаю, сколько, но думаю, что вполне приличный, потому что отец сказал мне, что он очень доволен. Его радость заметно остыла после того, как он сдал рукопись и ему сказали, что, согласно одному из пунктов договора, они забирают себе все его записи и материалы его исследований якобы на тот случай, если им придется защищаться от судебного иска. Отец возражал, заявив, что справится сам, но издатель настаивал, говоря, что это обязательное условие, если он хочет увидеть свою книгу в печати. Отец неохотно все отдал и ждал, когда выйдет книга.
– Значит, все его записи утрачены? – уточнил я.
– Он всегда хранил копии всех документов. Но, если он и сохранил копии тех записей, я их не нашла. В доме мамы все еще полно его вещей. Однажды я попыталась их найти, но в подвале стоят несколько коробок, набитых его старыми бумагами. Когда мама узнала, что я ищу, она расстроилась и умоляла меня больше этого не делать.
– А мне она разрешит их поискать?
– Бен! Ты и так слишком много времени потратил на разные поиски.
– Ладно. Расскажи мне остальное.
Я понял: однажды можно будет заняться их поисками.
– Прошло несколько месяцев, – сказала Жанна. – Его творческий отпуск закончился, и он вернулся к работе.
Увы, книга не была опубликована в согласованный срок, и когда отец спросил, в чем дело, ему сказал кто-то, назвавший себя редактором, что они не получали от него никаких рукописей. Когда он запротестовал и поговорил с кем-то из руководства, ему было сказано, что холдинговая компания издателя приняла политическое решение не публиковать книгу. Контракт был расторгнут.
Это случилось за неделю до того, как он отправился в свою, как оказалось последнюю, поездку в Америку. Его неожиданно вызвал какой-то важный чиновник министерства обороны. Затем с ним посреди ночи якобы случился сердечный приступ. Тебе не кажется, что здесь прослеживается цепь событий? Как ты думаешь, что на самом деле случилось с ним?
– Твой отец назвал Люсинде имя чиновника, который хотел его видеть?
– Не знаю. Возможно, но она мне никогда не рассказывала.
Я ощутил в груди напряжение, необъяснимую уверенность. Тем чиновником мог быть Виклунд. Или не он? Уж точно не Виклунд!
Голос Жанны все время оставался ровным, но теперь, посмотрев на нее внимательнее, я увидел, что ее глаза полны слез. Она подошла ко мне, и мы на минуту прижались друг к другу. Я почувствовал щекой стекающую к шее влагу.
– Мне очень жаль, Жанна, – сказал я.
– Я не хочу, чтобы с тобой случилось нечто подобное. Мир заговора 11 сентября может быть опасен.
– Я буду осторожен.
– Отец тоже был осторожен. Такова была его профессия: внимательно относиться к деталям, выбирать ключевые факты, оценивать, что разные люди говорят о фактах, приходить ко взвешенному, очень осторожному решению. И послушай – маме не нравится, что ты говоришь об 11 сентября. Она расстраивается, зная, что ты исследуешь тот же материал. Я тоже.
– Мне очень жаль, Жанна, – повторил я и снова обнял ее. – Я всего лишь выясняю обстоятельства.
Но потом я попытался вспомнить тот раз, когда я поехал вместе с Люсиндой, и как, не отдавая себе в том отчет, поведал ей о Лил и о событиях 11 сентября, раскрыв, насколько глубоко события того дня затрагивают меня. Она не сообщила мне никаких подробностей о смерти ее мужа. Я, в свою очередь, ничего не сказал ей о том, кем был муж Лил.
Но Жанна была права. Может, и вправду хватит. Непомерная сложность истории 11 сентября, все эти противоречивые свидетельства, необъяснимые тайны были своего рода навязчивой приманкой, бесконечной сагой обо все новых и новых деталях. Может, стоит забыть все это, хотя бы на время?
Позже тем же вечером я убрал все свои папки и в течение нескольких недель не притрагивался к ним.

Глава одиннадцатая

Сейчас 

Оранжевый и синий

Я заметил эту женщину однажды днем, выйдя на одну из моих обычных прогулок по набережной. Она переходила дорогу у входа в паромный порт. Ее было невозможно не заметить… по консервативным, суровым стандартам острова ее внешность была необычной. В течение летних недель на Байле Бхойд бывало немало странно или красочно одетых туристов, особенно вокруг яхтенной пристани Порт-Баннатайн к северу от нашего городка, но уже наступила осень, и многие парусные лодки, летом пришвартованные в марине, были вытащены на берег лебедкой. К этому времени туристов на острове было относительно мало.
Волосы женщины были выкрашены в ярко-оранжевый цвет, смазаны гелем и закручены в рожки, и, когда мы проходили мимо друг друга в противоположных направлениях, я заметил, что у нее ярко-синие тени для век. Мы мельком взглянули друг на друга. Я был удивлен, на миг увидев в ее глазах нечто похожее на узнавание, но я не знал ее и потому пошел дальше и больше не думал о ней.
В тот день я воспользовался прогулкой, чтобы вновь обдумать ситуацию с Люсиндой, поразмыслить, что нам с ней делать. Недавно она заявила, что якобы полностью выздоровела. К ней вернулись здоровье и память, она сказала, что чувствует себя здоровой и крепкой и хотела бы вернуться домой. Ее эпизоды немого непонимания, похоже, закончились, по крайней мере, на данный момент. Мы с Жанной были в целом за то, чтобы она вернулась к себе домой, но надо было подумать и о других вещах.
Неизвестно, как долго продлится это выздоровление или сможем ли мы справиться, если внезапный рецидив сделает ее такой же зависимой от нас, как недавно. Или, что вероятно, еще более зависимой. Выделят ли ей местные власти соцработников, которые приходили бы к ней, или же нам скажут, что мы должны сами оплачивать уход за ней? Может, ей стоит поговорить с лечащим врачом? Кабинет располагался недалеко от ее дома, и хотя Люсинда зарегистрировалась в нашей местной клинике, она сказала, что знает своего терапевта в Морнингсайде уже много лет. Если она вернется, возможно, найдется сосед, которому мы могли бы доверить присматривать за ней?
Была и противоположная возможность: она могла бы жить именно так, как сказала, а именно вернуться к своей жизни как независимый взрослый человек, дееспособный, умеющий обслуживать себя. Ей было чуть за семьдесят, как и многим из ее друзей, живших рядом с ней в Морнингсайде, и они, по-видимому, все еще водили машины, отдыхали за границей, посещали театральные постановки и концерты и так далее. Было заманчиво признать, что это возможно, но Жанна считала это рискованным. Я был склонен с ней согласиться.
Еще ничего не было решено… даже Люсинда, похоже, была довольна тем, что живет в нашей свободной комнате. Я дошел до другого из бывших пирсов, где десятилетия назад во время шумных летних каникул швартовались колесные пароходы, затем развернулся, перешел дорогу и зашагал обратно в сторону городка. Время от времени мимо меня проносились машины. Они поднимали шлейф брызг от блестящей дождевой воды на дороге, но с залива начал дуть ветер, так что брызги не долетали до меня. Отели и гостевые дома на берегу моря открыты до конца курортного сезона, но у большинства снаружи были выставлены таблички о сдаче свободных комнат. Я знал, что еще через пару недель, когда придет первый осенний шторм, большинство этих заведений закроется на зиму.
Мне всегда нравились эти убывающие дни, более прохладный воздух, нравилось хмурое небо, белые барашки на волнах на более глубоких участках залива, скрытые облаками горы вдоль него. Скоро на острове останутся только его жители. И жизнь на Бхойде вернется к чувству изоляции, существованию на краю стихий, в этаком островном государстве.
Когда я возвратился к веренице магазинов вдоль набережной, женщина с рыжими волосами ждала меня на островке безопасности напротив большого туристического магазина. Она подняла руку, давая понять, что узнала меня, после чего подошла ко мне. Машин нигде не было – в городке в кои веки было тихо.
– Вы Бен Мэтсон, не так ли? – спросила она.
– Да, – сказал я, несколько пораженный ее прямым подходом.
– Я узнала вас. Я вас искала. – Она громко рассмеялась, и ее смех был своего рода защитным сигналом. – Вы думаете, что я навязчивая особа.
Она меня удивила, но нет, я не счел ее навязчивой. Я все еще понятия не имел, кто она такая.
– Я вас знаю? – спросил я. – Мы раньше встречались?
– Да, но вы, очевидно, не помните. Я Джей. Джей Хьюм.
И тут что-то щелкнуло. Ночь в квартире в Лондоне. С тех пор прошли месяцы…
– О да.
Это была призрачная встреча. Я почти не разглядел ее в полумраке телевизора, и теперь мне было не по чему ее узнать. В тот вечер я был подавлен и одинок, смотрел телевизор и жалел, что не поехал в отель. Я смутно помнил, как она выглядела, когда вошла в комнату: сначала она стояла чуть позади меня, высокая женщина, завернутая в полотенце, затем вышла вперед и присела на полу перед экраном.
Я вспомнил ее волосы, потому что они были не причесаны и частично закрывали мне обзор экрана. Тогда они тоже были выкрашены в оранжевый цвет? Я не заметил, не видел. Пока она сидела у телевизора, полотенце, небрежно обернутое вокруг ее тела, начало сползать. Встреча была на грани неловкой, нежелательной, просто случайная встреча. Но даже в этом случае таился краткий момент чего-то интимного: может, предложение близости, наполовину сделанное ею? Наполовину отвергнутое мной?
Возможно, она ничего не имела в виду, возможно, я неуклюже отказал ей. За этим ничего не последовало. Меня отвлек репортаж по телевизору об останках самолета, разбившегося в океане недалеко от побережья штата Делавэр.
Я нервничал из-за нее, стоя с ней рядом в центре моего городка. С внезапным, странным чувством вины, вызванным воспоминанием о кратком взаимном влечении, промелькнувшем между нами, я огляделся по сторонам, как если бы кто-то, кого я знал, мог увидеть нас и догадаться о нашей первой встрече. С парома, который недавно пришвартовался, выкатывали грузовики и легковые автомобили и ехали дальше. Многие из них проехали мимо нас, пока мы стояли там.
– Тут можно пойти куда-нибудь поговорить? В бар или в одно из этих кафе?
– Сейчас это не очень удобно, – сказал я. – Мои дети вот-вот вернутся из школы…
– Тогда позже этим вечером?
– Мы можем сделать это завтра?
Она посмотрела туда-сюда вдоль набережной и пожала плечами.
– Хорошо.
Я подумал о Жанне. Ее сейчас не было дома, она забирала из школы мальчиков. Они скоро вернутся. Я вспомнил шумный хаос, который обычно царил в доме в течение получаса после их прихода. В это время было невозможно работать, поэтому я обычно откладывал дела, болтал с Сетом и Луи, если они хотели мне что-то сказать, заваривал чашку чая или кофе для себя и Жанны, кормил мальчиков после школы. Такова теперь была моя жизнь. Нечто обыденное, незамысловатые радости семейной жизни. В любом случае, что подумает Жанна, заявись я домой с этой красочной женщиной на буксире, не иначе как со своей старой знакомой?
Люсинда тоже будет там. Ее ближайшее будущее все еще пребывало в подвешенном состоянии. Вероятно, ей не терпится поговорить об этом еще раз, в надежде решить все сегодня вечером. Ей очень хотелось домой. Если это произойдет, у нас будет неделя суматошных поездок в Эдинбург и обратно – нужно будет перевезти ее и ее вещи, вновь привести ее дом в жилое состояние, разобраться с поставщиками коммунальных услуг, помочь ей заново обосноваться в нем. Жанне, вероятно, придется остаться там с ней на несколько ночей, а значит, я должен быть дома с мальчиками. Вряд ли это будет мгновенный или даже быстрый переход к прежней жизни.
Мои мысли были заняты всем этим, мелкими трудностями семейной жизни.
– Мне нужно поговорить с вами, – сказала женщина с ярко-оранжевыми волосами.
– Я тороплюсь домой.
– Мы можем поговорить там?
– Нельзя ли просто сказать, что это, прямо сейчас? – возразил я. – Это нечто важное?
Еще две машины пронеслись мимо, шурша шинами о влажный асфальт, и я даже был вынужден повысить голос на последних словах.
– Меня устроит завтра, – сказала она.
– У вас есть где остановиться на ночь?
– Я сняла комнату вон в той гостинице. В той, что с пальмами снаружи. Утром я буду ждать через дорогу от нее. – Она указала на ряд больших домов на той же улице, где я жил. Чуть дальше. Я знал, что она имела в виду.
– Просто в данный момент мне нужно решить одну семейную проблему – сегодня вечером я должен поговорить об этом с моей женой.
– Не нужно ничего объяснять. Я так и предполагала, что у вас будут другие дела. Я не ожидала, что найду вас сразу, и собиралась пробыть здесь по крайней мере пару дней. Увидимся завтра.
Ничего больше не сказав, она направилась в сторону своей гостиницы. Сделав несколько шагов, она, не оглядываясь, на прощание подняла руку. Я не пошел за ней. По какой-то причине я не хотел, чтобы она узнала, где я живу, или чтобы она постучалась в мою дверь. Я знал, что веду себя так, будто я в чем-то виноват. Свернув в противоположном направлении, я подошел к газетному киоску, и не менее пяти минут просматривал журналы. Когда я вышел на улицу, ее нигде не было видно, поэтому я быстро зашагал к дому и вошел внутрь.
В тот вечер за ужином мы все согласились, что в ближайшие несколько дней Люсинда вернется домой и что Жанна останется с ней на несколько ночей. Люсинда сказала, что посетит своего терапевта, даст согласие на любое назначенное лечение, а потом будет регулярно информировать нас о состоянии ее здоровья. Все это время мальчики останутся со мной, поскольку я не планировал никаких рабочих поездок, по крайней мере на ближайшие пару недель. Так что мы как-нибудь справимся.

Общая тема

Утром я отправился на поиски Джей. Она сидела в одной из старых викторианских прибрежных беседок напротив своей гостиницы и, наклонившись вперед и упираясь локтями в колени, курила. Пока я шагал к ней, крутые холмы Аргайла вырисовывались за ее спиной, ярко освещенные утренним солнцем. Один из паромов пересекал залив, направляясь к материку. Заметив мое приближение, она в последний раз затянулась, щелчком отшвырнула сигарету к воде и встала. Ее волосы, разумеется, по-прежнему были оранжевыми, но сегодня она не нанесла на веки пронзительно синие тени.
Я повел ее вдоль набережной, мимо нашего дома, в центр городка. Она рассказала мне о комнате, которую ей предоставили в гостинице, о том, какой из нее открывается вид на залив, какое успокаивающее воздействие на нее оказывает прибытие и отправление паромов. Она призналась, что обожает смотреть на яхты, обожает чувство отрезанности от материка. Она сказала мне, что бывала на острове раньше, но это было несколько лет назад.
Я отвел ее в «Джейми», лучшее кафе на набережной, которое работало круглый год. Я также извинился за бесцеремонное поведение накануне. Она сказала, что ее это не задело. Мы заказали два латте и подождали, пока их принесут к нашему столику.
– Я вспомнил, что вы мне сказали, – сказал я. – Вы работаете в производственном офисе одной из видеокомпаний финансовой группы.
– Да, но с тех пор они сократили штаты. Сейчас осталась только одна компания, а моей должности больше не существует.
– И что же вы делаете вместо этого?
– На данный момент я фрилансер, но, по их словам, через несколько недель я, вероятно, смогу вернуться к работе. Они нашли мне работу, проекты, над которыми я работала раньше.
– И вы вернетесь?
– Если они меня возьмут. Если я захочу вернуться.
– Но вы пока не уверены?
– Мне нужно на время перебраться в США. По крайней мере, на выходные, возможно, дольше. Я могла бы позволить себе пару недель. У компании готовятся съемки в Нью-Йорке, что натолкнуло меня на мысль отправиться туда вместе с ними, если мне оплатят проезд. В итоге меня не взяли в команду. Когда я попыталась их уговорить, мне предложили взять отпуск. Я поняла намек.
– Значит, вам придется оплатить поездку самой?
– Верно.
– Тогда почему вы здесь, на Бхойде?
– Хотела увидеть вас. Я не смогла найти ваш адрес, но знала, что вы живете на острове. Я пыталась расспросить о вас в книжном магазине, но мне сказали, что не знают, где вы живете.
– Думаю, они это прекрасно знают.
– Во всяком случае, мне они ничего не сказали.
– А почему вы спросили в книжном магазине?
– Вы сказали мне, что вы писатель.
– Я журналист. Это не совсем то же самое, но в магазине меня знают. Так о чем вы хотели со мной поговорить?
– О старой водолечебнице в Порт-Баннатайне. Я знаю, что вы там были. – На мгновение мне показалось, что она имела в виду мой недавний короткий визит туда вместе с Люсиндой, но, разумеется, она не могла о нем знать. – Вы не могли бы помочь мне попасть туда? Хотелось бы взглянуть хотя бы одним глазком.
– С этим есть проблема, – сказал я. – Там все снесли.
– Уже?
– Десять лет назад. Возможно, даже раньше.
– Я понятия не имела… Старый дом грозил обрушиться, и его снесли, пока мы были на острове, но я думала, что большую часть водолечебницы сохранят. Такое красивое, историческое здание!
– Как вы видите, нет. Они снесли все, что там было. Кстати, вы неплохо осведомлены об этом месте.
– Еще бы. У меня к нему интерес. Такой же, как и у вас.
– И что именно вас интересует?
– Косвенно меня интересует русский математик. Сергей Калугин… я не могу вспомнить его настоящее имя.
– Вы имеете в виду Кирилла Татарова? – уточнил я. – Откуда вы его знаете?
Она в упор посмотрела на меня, впервые с начала нашего разговора.
– Благодаря фильму, мы с вами работали над ним вместе с Брайаном Клермонтом. Вы написали сценарий, а я была ассистентом Брайана. Часть фильма мы снимали здесь, в рабочем кабинете Калугина, в водолечебнице.
Внезапно, с опозданием, до меня дошло.
– Вы были… Жаклин?
– Я и сейчас Жаклин, но все зовут меня Джей.
– Вы подписались как Джеки.
– Джеки Хьюм. Так меня называют некоторые на работе.
За те бесконечные недели написания черновиков и переделок несчастного сценария «Сергея и Тани» я лично встречался с Жаклин всего два или три раза. Тогда я почти не замечал ее, хрупкую фигурку за столом в другой комнате, за столом Брайана Клермонта. Большинство наших рабочих контактов происходило удаленно, по электронной почте, эсэмэскам или по телефону. Теперь, сидя вплотную к ней, я мог видеть сходство Джей с моими смутными воспоминаниями о Жаклин, изрядно размытыми по прошествии полутора десятилетий. Узнать ее сразу мешала прическа, эти колючие рыжие рожки и неожиданность, созданная другим контекстом.
Я улыбнулся ей, чтобы показать, что теперь я вспомнил ее, но умолчал о том, как сильно тогда я страшился ее телефонных звонков, как ненавидел звук ее голоса.
Ее имя на входящем электронном письме заставляло меня нервничать в ожидании жалоб, придирок, вмешательства в то, что я написал. Я пребывал в состоянии вечной творческой фрустрации из-за мелких поправок к сценарию, которые она передавала мне от Клермонта и его финансовых покровителей. Большую часть времени она была моим основным контактом с продюсерами, и я неизбежно выплескивал почти все мое раздражение на нее.
Наконец, вырвавшись на свободу от Клермонта и его контракта, я постарался как можно скорее забыть все, что связано с фильмом. С тех пор я ни разу не вспомнил эту Жаклин, или Джей.
Молчание между нами стало затягиваться. Я нарушил его первым.
– Этот фильм, – сказал я. – Я посмотрел небольшой фрагмент на DVD. Тогда его показывали по телевидению, но целиком я его так и не увидел.
– Некоторые сцены были очень даже неплохи, – сказала Джей. – Мне понравились сцены в водолечебнице. Мы снимали их на натуре. Великолепная сцена в бювете, где этот парень оборачивается полотенцем, смоченным в ледяной воде из источника.
– Не помню, чтобы я такое видел. Это одна из сцен, которые я придумал?
– Думаю, это было вставлено позже.
Я попытался вычислить, когда это было сделано. На момент создания фильма Татаров определенно был еще жив, но он уехал из Шотландии и вернулся в Нью-Йорк через пару недель после того, как я взял у него интервью. Наверное, это было в 2006 году, потому что незадолго до этого я начал встречаться с Жанной. Я работал над сценарием в 2008-м, а фильм вышел ближе к концу следующего года. У меня сложилось впечатление, что водолечебницу снесли, как только Татаров и другие уехали оттуда. Тем не менее они не могли приступить к съемкам как минимум два года спустя.
Я сказал это Джей.
– Нам действительно пришлось снимать некоторые эпизоды в студии, – сказала она. – Но мы начали съемки в самой водолечебнице. После отъезда Татарова и американцев здание какое-то время стояло незанятым, но, когда мы были готовы приступить к съемкам, рабочие уже сносили самую старую часть здания. Восточное крыло было заброшенным и небезопасным. Вы наверняка видели, каким огромным было главное здание… такое длинное и узкое, оно тянулось по склону холма и имело как минимум четыре крыла. Плюс огромная территория. Американцы располагались в западном крыле, и оно все еще оставалось нетронутым, когда мы там были. Брайан договорился с владельцами, чтобы мы в течение двух недель могли снимать внутри здания, но команда по его сносу производила ужасно много шума и вибрации, повсюду висела пыль, так что через несколько дней нам пришлось уехать.
– Они использовали для сноса домов взрывчатку? – спросил я.
– Нет, только бульдозеры и чугунные бабы.
Мы с Жанной переехали на Бьют в 2017 году, где вскоре родился Луи. Сету на тот момент было почти два года. Я ни разу не завернул к водолечебнице – ни тогда, ни после. Думаю, мы проезжали мимо нее десятки раз, но ее нелегко было разглядеть с дороги из-за деревенских домов и деревьев. Большинство сохранившихся фотографий, сделанных в те дни, когда водолечебница работала, были сняты либо с края давно канувшего в небытие пирса, на смену которому пришла набережная в Байле-Бхойд, либо с плывущей по заливу лодки. С такой точки обзора викторианский особняк гордо возвышался на склоне холма, как будто паря над деревней, но, когда вы были там, на уровне моря, он более или менее скрывался от взгляда. Многие деревья с тех пор сильно выросли.
– Что стало с Брайаном и с вами? – спросил я. – Вы все еще работаете с ним?
– Нет, моя работа закончилась вместе с фильмом. Вы, наверное, не слышали, но через пару лет он умер. Он больше не снимал фильмов. Благодаря скромному успеху «Сергея и Тани» он снял несколько рекламных роликов, но потом заболел. Я узнала об этом только через несколько недель после его смерти.
Удивленный и даже слегка растерянный, я несколько мгновений сидел молча. Я отлично помнил Брайана Клермонта, хотя мне не нравилось, как он работал, как бесконечно менял свое мнение, требовал переписывать что-то по чужой прихоти. Равно как и Джеки, или Джей, если на то пошло. Тот период остался в прошлом. Теперь это не имело значения. Часть работы, которую я проделал за эти годы, была просто переходом к чему-то другому, именно этим и был для меня сценарий «Сергея и Тани».
– А как насчет вас? Вы все еще снимаете фильмы?
– Я никогда их не снимала – я закулисный работник. Вернее, была, пока меня не уволили. Я почти никогда не присутствовала на съемках, если вы это имеете в виду. Когда работает камера, большинство тех, кто занят в киноиндустрии, находятся в другом месте.
– Пожалуй, я понял это, когда писал сценарий.
– Это была отстойная идея для фильма, верно?
– Я никогда не говорил этого Брайану столь многословно, но да. Тем не менее ему удалось его снять, а люди пришли его посмотреть. Он даже удостоился нескольких неплохих отзывов. Для меня это тоже был ценный опыт.
– Брайан был очарован Татаровым.
– Я так и думал. Многое из того, что сказал Татаров, меня озадачило.
– Вы помните, как мы познакомились? – спросила Джей. – Когда Брайан поделился с вами своей идеей для сценария?
– Конечно. Чего Брайан не знал и я не мог ему этого сказать, так это что я действительно приезжал в водолечебницу, чтобы встретиться с Татаровым. Это происходило в тот момент, когда СМИ думали, что он пропал. Тогда я даже не знал, что о его исчезновении ходили слухи. Но во время нашей встречи Татаров взял с меня слово хранить в тайне все, что он скажет. Так что Брайан хотел поговорить о том, о чем я никоим образом говорить не мог.
– Пока вы разговаривали с Брайаном, я делала заметки, – сказала Джей. – Позже я была с ним, когда он их читал, и тогда он сказал, что вы, похоже, что-то от него скрывали. Он сказал, что не сомневается, что вы были у Татарова.
– Что ему было нужно на самом деле?
– Он хотел снять фильм про события 11 сентября. Для него это была большая тема. Он намеревался приступить к съемкам, как только закончит с «Сергеем». Он был уверен, что Татарову известно о событиях 11 сентября что-то крайне важное, и видел в «Сергее» способ заложить основы. Собственно, по этой причине он и пригласил вас.
– А какова была бы его точка зрения?
– Он полагал, что Татаров нашел терактам своеобразное объяснение через такую обыденную вещь, как телевидение. Все во всем мире смотрели телевизор.
– Я тоже, – сказал я. В тот долгий день, стоя в терминале аэропорта в Колумбусе.
– Вы помните, где вы были? – спросила она. – В день, когда это случилось?
– Разумеется, помню. Я был в самолете…
Она, не слушая, перебила меня:
– Я никогда не забуду того, что случилось со мной! Мне было семнадцать, я еще училась в школе. К нам в класс зашел завуч и повел нас в актовый зал. Все остальные старшеклассники уже были там. Младших не пустили. Там стоял телевизор и в прямом эфире показывали программу Би-би-си. Первое, что я увидела, – это пожар в одном из небоскребов, в Северной башне, из нее валил черный дым. Затем показали, как в Южную башню врезался второй самолет и протаранил ее.
– То есть вы видели это в прямом эфире.
– Нет, программа шла в прямом эфире, но у них были записи, а также прямые трансляции из Америки. Было трудно понять, как все началось. По телевизору крутили одни и те же кадры. Это сильно сбивало с толку, но одновременно заинтриговало меня еще больше. Почему не было прямой трансляции?
В том году я начала учебный курс по этике СМИ, синтаксису кино и телевидения. Я обожала этот предмет – ничто из того, что я проходила в школе, не было таким интересным. Так что, хотя я, как и все, считала тему 11 сентября кошмарной, я была очарована недосказанным языком трансляции, неким, как мне казалось, скрытым смыслом. Я читала работы человека по имени У. Хью Бэддели, классика теории кино- и теледокументалистики. Он был обеспокоен тем, как прямолинейное, фактическое событие могло быть снято на видео точно таким, каким оно произошло, а затем создатели фильма манипулировали им, придавая ему иные смыслы путем выбора ракурса камеры, монтажа, отвлекающих моментов, наложения картинок, вырезок и комментариев, использования стоп-кадров, чтобы зритель никогда не увидел всего.
Освещение событий 11 сентября американским телевидением было почти классическим тому примером. Казалось, репортажи были призваны скрыть происходящее, а не прояснить его. Информации почти не было, ничего прямого , никаких фактов . Сплошные догадки, домыслы, вопросы. Подчеркивая не те подробности, прерывая интервью, постоянно переходя от сцены к сцене, они фактически скрывали события на виду у всех. Они отказывались от всех правил визуальной документальной журналистики, делая невозможным передачу достоверной информации или ее получение зрителями.
Эффект заключался в том, что зрители должны были сами строить предположения о том, что им показывают.
Затем освещение терактов в программах Би-би-си только усугубило это. Они начали снова и снова запускать повторы, порой блокируя американские комментарии и вставляя свои собственные. У них были свои эксперты, которые все объясняли и строили гипотезы. Брайан сказал мне, что так было везде.
– С другой стороны, ничего подобного раньше не случалось, – заметил я. – Такое невозможно запланировать заранее. Они просто пытались освещать главную новость, без всякого предупреждения навязанную им. Отсюда вся эта сумятица.
– Правительство США знало, что это должно произойти. Оно получало предупреждения.
– Они это отрицали. Сказали, что никакой предварительной информации у них не было. Что это было внезапное нападение.
– Они получили подробные предупреждения.
– Да, но даже при наличии общей угрозы угона самолетов террористы-смертники никогда еще не таранили небоскребы.
– Брайан утверждал, что правительство заранее получило подробные предупреждения. До сведения властей была доведена информация, что в США планируются угоны гражданских пассажирских самолетов террористами-смертниками. Предупреждения поступили от разведок других стран. Великобритании, России, Италии, Франции, Германии, Израиля, Египта и ряда других. В конце августа израильская разведка «Моссад» сообщила, что в США находятся девятнадцать обученных террористов, причем четверо из них получают летную подготовку. «Моссад» даже предоставила список их имен.
– Мне трудно в это поверить.
– Были те, кто в это верил. На той неделе официальные лица отменили собственные рейсы. Люди из Белого дома, люди, работавшие в Пентагоне. Они прекрасно знали, что что-то должно произойти. Журналисты хорошо осведомлены, у них контакты на всех уровнях. СМИ отнюдь не были слепы и глухи к тому, чему предстояло случиться.
– Но разве отмена рейсов не могла быть простым совпадением?
Но потом я вспомнил: на той неделе Мартин Виклунд изменил и отменил рейсы.
Вся эта путаница с Лил, ложь, смена рейсов, смена версий. Где она была, каким рейсом она полетит.
– Хорошо, допустим, что это правда. Но почему в этом были замешаны СМИ? – спросил я.
– Я не уверена, но Татарова интересовало освещение событий 11 сентября в СМИ. Все знают, что произошло, потому что все видели это по телевизору. Татаров работал над тем, что он называл социальной теоремой.
И тогда я вспомнил, что он рассказывал мне об этом. По-своему. Сообщая, но не объясняя.
Сам я смотрел телерепортажи в самых худших обстоятельствах: я уже был шокирован, взбудоражен, утомлен. Дезориентирован полетом в самолете из Шарлотты. Беспокоился о Лил. Терминал был переполнен. Картинка на телеэкране была нечеткой, и в зале стоял гул голосов, что я почти ничего не слышал.
И все же в тот день я отошел от телевизионного экрана, понимая одну вещь – неким образом возникла история, как если бы я выдумал ее сам: террористы-смертники «Аль-Каиды» захватили самолеты, что повлекло шокирующее количество смертей и ни с чем не сравнимый ущерб. Эту историю я тогда счел вполне разумной. Это повлекло за собой ужасные последствия, но сама история имела логическое обоснование и была по-своему убедительна.
Джей между тем продолжила свой рассказ.
– Я вместе со всеми смотрела телевизор, пока не закончились уроки. Я поспешила домой, потому что хотела увидеть, что случилось дальше, но моя мама была дома, смотрела новости и плакала. Как только я вошла, она бросилась ко мне и обняла.
«Твой отец вчера вечером был вынужден вернуться в Нью-Йорк, – сказала она. – Я не могу до него дозвониться. Я в ужасе, что с ним что-то случилось. Все линии отключены».
По телевизору между тем показывали облако пыли и мусора, висевшее над Нью-Йорком.
– Вы смогли с ним связаться? – спросил я. – С ним было все в порядке?
– Нет, случилось самое худшее. Позднее мы узнали, что он был по делам в Северной башне. Он был консультантом по программному обеспечению. Его фирма написала для клиента особую программу – в то утро он был в офисе клиента на 94-м этаже, куда врезался самолет.
Внутри меня как будто что-то колыхнулось.
– О, Джей, что я могу сказать? И вы тоже…
– Бен, я знаю, что вы пережили нечто похожее. Я слышала, вы говорили об этом с Брайаном. Кто-то, кого вы знали, был в одном из самолетов.
– Ее звали Лил, на тот момент она была моей девушкой. Ее не было на самолете, который протаранил Северную башню. Она летела другим самолетом, который якобы врезался в Пентагон.
– Они так и не нашли тело моего отца, – сказала Джей. – Ни следа, ничего, из чего можно было взять образец ДНК.
– То же самое и со мной. Тело Лил так и не было найдено.
Джей протянула руку через стол и схватила мою.
– Это самое обидное, не так ли? – сказала она. – Эти люди лгут нам. Почему они не могут просто сказать правду? Если они не сговорились, то они облажались. Это почти так же плохо, как нарочно что-то запороть, но не совсем. Почему они этого не признают?
– Брайан сказал мне, что знает кого-то, кто тоже имел какое-то отношение к случившемуся.
– Да, его сын, Клифф. Ему был двадцать один год, он уехал на каникулы в Нью-Йорк. Накануне, 10 сентября, он поднялся на туристическом лифте на смотровую площадку на вершине Северной башни. Клифф встретил там кого-то и изменил свои планы. В тот вечер он уехал из Нью-Йорка, никому ничего не сказав, поэтому его отец предположил, что на следующий день он все еще находится в Нью-Йорке. Когда ему не удалось дозвониться до Клиффа, Брайан сказал мне, что прошел через самый страшный ад, какой только можно представить. Но позже Клифф позвонил ему. Как оказалось, он уехал в северную часть штата, погостить у своих новых знакомых. Так что все было в порядке.
Именно благодаря Клиффу я познакомилась с Брайаном, что привело к моей работе с ним. Я пришла на сессию психологической поддержки для жертв терактов 11 сентября… у нас, в Лондоне. Собрались более ста человек, чьи родственники тогда погибли. Брайан тоже был там, и еще несколько людей, у которых случались сходные приступы травматической ложной тревоги. До того вечера я не понимала, сколько обычных людей пострадали тогда. Это были жители Великобритании, большинство родом из Лондона и окрестностей. Я подумала, сколько же еще тысяч нас должно быть во всем мире – все еще в состоянии шока, все еще страдающих.
Как жаль, что я не знал о такой встрече – она могла бы помочь мне.
– Значит, вы летите в Нью-Йорк? Впервые с 2001 года? – поинтересовался я.
– Это моя третья поездка, – ответила Джей. – Я обычно хожу в район Нижнего Манхэттена, где стояли башни. Иногда я вижу там одних и тех же людей. Я всегда хожу туда на годовщину событий. Люди выглядят одинаково. Не в силах дать выход горю, они смотрят по сторонам, смотрят на памятники, они всегда кажутся лишенными эмоций, опустошенными. Конечно, там теперь стоит новый, построенный взамен небоскреб. Но для меня это не имеет значения, как и для всех, кто кого-то потерял. Потом я иду в лабораторию, где специалисты все еще пытаются идентифицировать следы ДНК. Я чувствую себя информированной, но подавленной. Я возвращаюсь домой и стараюсь жить нормальной жизнью. На этот раз я поеду ради мамы. Она умерла прошлой зимой.

К водолечебнице

Я вернулся домой, просмотрел электронную почту, сделал мелкие дела по дому, пообедал и пошел к машине. Подобрав Джей в городе, я повез ее вдоль побережья острова до Порт-Баннатайн.
Пока мы ехали, я снова сказал ей, что ждет нас на старом месте, но она сказала, что ей все равно хочется это увидеть. Я припарковал машину рядом с тем местом, где когда-то остановился с Люсиндой, после чего мы зашагали вверх по подъездной дороге. Почти сразу, как только мы вышли из машины, нашим взорам поверх крыш деревни предстал великолепный вид на Кайлс-Бхойд, узкий пролив, разделяющий северную часть острова и полуостров Коуэл. Мы на миг застыли, любуясь дивными шотландскими пейзажами, горами, огромным, в темных клубах туч, небом.
Стараясь не ступить в грязную лужу вокруг остатков столба, мы, чтобы попасть на территорию бывшего отеля, перелезли через сломанные ворота, а затем зигзагами поднялись по склону холма, заросшему рододендронами, дроком и пучками травы. От прежних построек не осталось и следа. Мы направились к полосе деревьев, откуда открывался вид вниз по склону холма, на светлую воду залива, на большие, пустынные холмы, на сгущающиеся тучи.
– Брайан сказал мне, что приехал сюда, чтобы встретиться с Татаровым, – сказала Джей.
– Здесь? Он встречался с Татаровым на острове?
– Разве вы не знали?
Я вспомнил нашу первую встречу с Брайаном Клермонтом – мы почему-то сцепились из-за того, что нам известно о Татарове. Я был верен просьбе старого математика хранить молчание, помня о его предупреждении. Но были и события 11 сентября, которые, как казалось на том этапе, не представляли для Клермонта никакого интереса. Все было не так, как могло показаться на первый взгляд.
– Я не знал, что Брайан так интересовался атаками 11 сентября, – сказал я. – Он мне этого не говорил.
– Вы рассказывали ему о своем расследовании?
– Нет.
– Судя по тому, что сказал мне Брайан, с самого начала то, о чем они говорили с Татаровым, не давало последнему покоя. Их встреча с Брайаном состоялась не в самой водолечебнице, а в одном из баров внизу, в деревне. – Ветер усиливался, продувая склон холма, и некоторые слова Джей терялись. Она продолжила: – Он сказал Брайану, что, только прибыв в водолечебницу, он понял, что это секретный объект. Он решил, что это устроено ЦРУ и что он попал в ловушку. Он боялся, что его отправят обратно в Россию или неким образом задействуют для шпионажа.
В первый же день одна из женщин отвела его в сторонку и показала распечатанную выдержку из Патриотического Акта США. Она хотела, чтобы он поставил свою подпись на странице, что он и сделал, правда, кириллицей, и добавил свое отчество, Алексеевич. Он подумал, что они не поймут, что он сделал, что позже он сможет все отрицать, но они все прекрасно поняли. Должно быть, вы видели его вскоре после этого. Он хоть как-то намекнул о том, что происходит?
– Я приехал сюда, в водолечебницу, чтобы взять интервью для математического журнала для школьников, – сказал я. – О Брайане Клермонте не было сказано ни слова, во всяком случае, имя Брайана тогда для меня было пустым звуком. Вся поездка оказалась странной от начала и до конца. Водолечебница была передана американцам, с которыми и находился Татаров, но, попав в здание, я не обратил внимания на остальных. Я понятия не имел, чем они там занимались. Я пробыл здесь недолго, часа два-три, не больше. Я записал достаточно высказываний Татарова для эссе, которое мне было поручено написать. Потом я ушел.
Мы с ней зашагали от деревьев вниз по заросшему травой и кустарником холму к деревне. Это был просто кусок открытого пространства, где ничего не говорило о его прошлом. Мы спотыкались о корни, перешагивали следы старых тропинок там, где земля казалась ровной, обходили заросли колючего дрока.
Я помог Джей перебраться через сломанные ворота, затем она, в свою очередь, протянула руку, чтобы поддержать меня. Лужу, которую мы успешно сумели перешагнуть по пути сюда, теперь было преодолеть труднее. Мы шагали к машине, когда снова пошел дождь.

Четыре жертвы 11 сентября

Я привел Джей домой, потому что хотел, чтобы Жанна познакомилась с ней. В конце концов, я провел с ней большую часть дня. Дети все еще были в школе, и нам с Жанной предстояло встретить их, но время для знакомства и чашки чая у нас оставалось.
Мы сидели в гостиной. Детские игрушки были отодвинуты к стене и не мешали. Большой эркер выходил на мелководье залива и вход в гавань, но дождь струился по оконным стеклам, размывая вид.
Люсинда принесла чай для меня и себя и кофе для Джей и Жанны. Один из паромов был пришвартован к причалу, из обеих его труб поднималась тонкая, едва различимая струйка темного дыма. Постепенно дождь превратился в изморось, мелкий мокрый туман. Холмы на другой стороне залива скрывала серая пелена. Других судов не было видно.
Я сказал Жанне и Люсинде, что познакомился с Джей несколько лет назад, что она работала в производственном офисе с Брайаном Клермонтом. Сейчас ей снова захотелось посетить бывшую водолечебницу. Мы говорили об этом, о том, что старого места больше нет, о том, что им удалось снять фильм, пока там что-то было.
– Кстати, я никогда не видела этот фильм, – сказала Жанна. – У нас еще есть копия?
– Если не ошибаюсь, DVD лежит на полке позади тебя, – сказал я. – Мы могли бы посмотреть его сегодня вечером, если захочешь. Сам я смотрел его только один раз.
– Я думала, ты его терпеть не можешь.
– Так и есть, – сказала Джей.
– Нет, дело не в этом, – возразил я. – Мне не понравилось работать с Клермонтом над сценарием. Помощи от Джей было мало, но мы смирились с этим. Опыт оказался неудачным.
– Я была там не для того, чтобы вам помогать, – сказала Джей.
– Знаю, знаю. Вы с Брайаном закончили фильм, и после этого вышло несколько хороших рецензий.
– Что вы думаете о фильме, Джей?
– Я бы не назвала его неудачным. Я знаю, что Бен так думает. Но он однозначно мог бы быть лучше.
– Сценарий был ужасен, – заявил я. – Я никого не виню в этом, кроме себя.
– Просто мы не довели его до ума, вот и все.
Джей отвернулась и посмотрела в окно. Люсинда сидела в большом кресле в эркере. Хотя небо темнело из-за надвигающегося ливня, на фоне дневного света из окна за ее спиной черты ее лица были нечеткими, но я смог увидеть, что она пристально смотрит на Джей. Неподвижное, будто каменное, лицо, и взгляд ни разу не дрогнул.
Пока мы болтали про работу с Брайаном Клермонтом и его клику постоянно менявшихся финансовых покровителей, она не проронила ни слова. Я ничего не сказал о Татарове. И что бы я мог сказать про водолечебницу? События 11 сентября были для Люсинды запретной темой. Я чувствовал, что все это было очень сложно, хотя и по разным причинам. Взглянув на часы, я понял, что примерно через тридцать минут мальчиков нужно забрать из школы. Ежедневный крайний срок, приятная рутинная обязанность.
Затем Джей упомянула о своей предстоящей поездке в США, сказала, что ее отец погиб во Всемирном торговом центре. Я видел, как Жанна посмотрела на Люсинду, но та продолжала хранить молчание.
Джей объяснила, чем она сейчас занимается: работает на себя, заканчивает несколько индустриальных видеороликов, которые она делала для компании, прежде чем ее уволили. Она указала на своеобразный парадокс: сейчас ей как фрилансеру они платили больше, чем когда она была в штате.
Люсинда продолжала в упор смотреть на нее. Даже если Джей и замечала ее взгляд, она никак не реагировала на него. Она тоже пару раз взглянула на свои часы, потому что перед тем, как мы вошли, я сказал ей, что нужно будет забрать мальчиков. Погода на улице между тем окончательно испортилась. Поднялся сильный ветер.
Люсинда внезапно подала голос.
– Вам нужно куда-нибудь еще? – спросила она у Джей. – Кажется, вам не терпится уйти.
– Нет, извините. Просто я не хочу задерживаться.
– Как умер ваш отец, Джей?
– Зря я упомянула об этом. Это было много лет назад.
– Бен одержим Всемирным торговым центром. Это из-за вас?
– Нет. Я…
Жанна встала и сделала вид, будто собирает чашки, из которых мы пили чай.
– Мам, прекрати.
– Нет, я хочу знать. Вы та, что были в самолете, который разбился. Верно я говорю?
– Я заберу детей из школы, – сказала Жанна и посмотрела в окно.
На улице между тем начался настоящий ливень.
– Я возьму машину. Люсинда, не хочешь поехать со мной? А вы, Джей, можете познакомиться с детьми, когда я их привезу.
– Джей? – сказала Люсинда, внезапно подавшись вперед на своем стуле. – Почему вы называете себя так?
– Это имя мне дали родители…
– Но ведь вы Лил, не так ли? Или Лиз? Не могу точно вспомнить. Бенджамин, какое именно? Лилиан? Помните, мы еще ходили в водолечебницу. Я видела вас там. – Ее руки сжались в кулачки. – Я знаю, Бенджамин говорит, что это были не вы, но меня не проведешь. Вы растрепали волосы и прибавили в весе, но тогда вас звали Лил.
Джей как будто ее не поняла, что, скорее всего, так и было. Жанна, шагавшая к двери, замерла как вкопанная и посмотрела через комнату на Люсинду, затем на меня. Я в ответ посмотрел на нее.
Казалось, все в этот момент вот-вот изменится или вернется назад. Наши планы относительно Люсинды внезапно рухнули. Больше не осталось ясности в том, что нам с ней делать и что мы в силах сделать. Дождь громко барабанил в окно, как будто сверху кто-то швырялся камешками. Снаружи паром включил огни верхней палубы, сигнализируя, что собирается отчалить. По омываемым дождем окнам заскользили яркие желтые лучи. На мгновение, размытая непогодой, на противоположной стене заплясала тень нашей оконной рамы.
Еще одна тень, непонятная, непостижимая, слишком огромная, чтобы быть принятой за реальную, заполнила все четыре наши жизни, довлея над безобидной комнатой, где часто играли мальчики. Мы все были в темноте, в тени 11 сентября, жертвы или останки жертв, потерявшие наших возлюбленных и близких, невольные персонажи в истории, что коварно оплетала наши жизни – лживая, ненадежная, иррациональная и пока еще не завершенная.

Глава двенадцатая

Тогда: 2001–2006 гг. 

Молчание

В те тревожные, напряженные, пугающие дни, последовавшие за событиями 11 сентября, я был вынужден остаться в США. Первые сутки я через регулярные промежутки времени пытался звонить Лил на мобильный, но, устав от этого удручающего повторения, вскоре понял, что это безнадежно, и после первого дня больше не звонил ей. Затем последовали три долгих, унылых, неприкаянных дня, когда я застрял в Колумбусе, штат Огайо, но наконец мне удалось забронировать внутренний рейс в Ньюарк, откуда я вернулся в Нью-Йорк.
Я пошел прямиком в дом, где жила Лил, но дверь ее квартиры была заперта. Консьержи сказали, что не видели ее с того дня, как Всемирный торговый центр подвергся террористической атаке. Ее почта и газеты скапливались в почтовом ящике в коридоре.
Нью-Йорк медленно возвращался к чему-то похожему на нормальность, хотя огромный район Нижнего Манхэттена был закрыт для всех, кроме поисковых и строительных команд. По этой мертвой зоне среди руин громыхали грузовики, увозя прочь тысячи тонн щебня, пыли, покореженной и изломанной стали. Каждый вечер на всех новостных телеканалах появлялись кадры работ по расчистке завалов. Чтобы разобрать развалины зданий, были привезены огромные краны и бульдозеры. Ряд репортажей сообщили почти невероятную новость: оказывается, обломки все еще горят, а внизу есть огромные лужи расплавленной стали. Туда постоянно закачивали воду, правда, без видимого эффекта. По площадке клубились дым и пар, и все рабочие были в тяжелой защитной одежде. Я видел кадры, на которых из груды обломков поднимали одну из огромных стальных балок, и, когда она качнулась в воздухе, было видно, что несколько ярдов на одном ее конце светились вишнево-красным светом. Другие балки были гротескно перекручены и согнуты, в некоторых имелись большие дыры, похожие на те, что бывают в сыре.
Я нашел номер в отеле в центре города. Используя его как базу, я сделал все, что было в моих силах, чтобы установить все факты о Лил: кому она могла звонить или посылать текстовые сообщения до отлета в Вашингтон, кто ее видел, оставила ли она какие-то сообщения. Похоже, все знали не больше, чем я. Я расспросил о Мартине Виклунде. Немногие из ее нью-йоркских друзей встречали его, а те двое, которые видели его время от времени, сказали, что почти не знают его и понятия не имеют, где он может быть. Все знали лишь то, что он работал в Министерстве обороны.
Я посетил издательство, в котором работала Лил, и услышал примерно то же самое плюс неожиданный дополнительный факт, что на работе не знали, что она замужем, и она числилась там как незамужняя женщина по фамилии Виклунд. Я позвонил семье Лил в Мичиган и поговорил с ее сестрой-близняшкой Элисон. Убитая известием о вероятной судьбе Лил, она сказала, что вся их семья не находит себе места от горя, но что на следующей неделе она вылетит в Нью-Йорк, чтобы разобрать вещи Лил. Ее близкие знали немногим больше, чем я, и также пытались связаться с Мартином Виклундом. Его отсутствие в жизни Лил, по словам членов семьи, и сейчас, и в прошлом, было предметом обостренной горечи. Сотрудник его офиса в Пентагоне просто принял к сведению звонок Элисон и сказал, что сообщение будет передано непосредственно мистеру Виклунду.
Все в Нью-Йорке, с кем я разговаривал о Лил – с ее коллегами в офисе, сотрудниками тренажерного зала, который она посещала, владельцами соседнего независимого кинотеатра, даже двумя людьми, работавшими в кофейном киоске, куда Лил каждое утро заходила по дороге в офис, – были как будто контужены атаками на башни-близнецы, но еще больше осознанием того, что Лил оказалась в числе жертв. Большинство из них не знали, каким самолетом она могла лететь.
Пока я был в Нью-Йорке, газеты опубликовали списки пассажиров всех четырех угнанных самолетов, благодаря чему я обнаружил, что имя Лил в списке не значилось. Еще одна загадка, вдобавок ко всем остальным. Десятки тел все еще не были обнаружены, и лишь некоторые из найденных могли быть идентифицированы.
Я несколько раз пытался связаться с Мартином Виклундом через Министерство обороны. Увы, безуспешно.
Именно в это время начали появляться истории о людях, которые отчаянно звонили по мобильному телефону своим семьям или близким. Большинство этих звонков были сделаны людьми, находившимися внутри башен-близнецов, когда в них врезались самолеты. Некоторые звонки поступали от людей, которым чудом удалось спастись. В тот день мобильная связь становилась все более трудной и нестабильной: все сотовые сети вокруг Нью-Йорка осуществляли соединение через мачту на вершине Северной башни. Покрытие продолжалось еще некоторое время, но после того, как башня рухнула, позвонить было практически невозможно.
Вся сеть сотовой связи на большей части США вскоре была забита звонками людей, пытавшимися связаться со своими семьями. Люди хотели убедиться, что их близкие живы, или же успокоить их, рассказывали о своих страхах или об известных им трагедиях.
Звонки в основном регистрировались сетевыми провайдерами, и со временем стало возможным определить, какие звонки могли быть сделаны людьми до того, как они стали жертвами.
Несколько звонков были записаны, хотя и по разным причинам, и некоторые из них попали в прессу, предположительно с согласия семей. Все они имели трагическое сходство – эта жуткая одинаковость паники, страха, вынужденного спокойствия, бурных проявлений любви и пустых заверений. Я с трудом мог заставить себя читать их.
Меня терзал вопрос, на который не было ответа: почему Лил не попыталась мне позвонить?

Но звонки были сделаны

Я не мог позволить себе зависнуть в США на неопределенный срок и через четыре дня вылетел обратно в Лондон. Меня преследовали мысли о случившемся в Вашингтоне и Нью-Йорке и моей беспомощной близости к этому. Я лишился любви и близости Лил, я тосковал по ней, я обвинял себя в том, что меня не было с ней в те страшные мгновения, корил себя, что за несколько часов до того, как она села на рейс АА 77, проявлял нетерпение, был одержим глупыми мыслями, которые я намеревался ей высказать, о своей черствости к ее чувствам из-за какой-то мелочи. Подобные воспоминания упрямо возвращаются к вам, когда вы не можете попрощаться с любимыми. Больше всего мне хотелось услышать ее голос или, еще лучше, узнать, что она вопреки всему выжила.
Ни одно из этих болезненных чувств не желало отпускать меня. Я был погружен в вакуум беспомощных эмоций: опечален, зол, растерян, озадачен, полон решимости раскрыть тайну – и прежде всего убежден, что она стала жертвой террористического заговора против Запада в целом и США в частности.
Далеко, в Азии, осуществлялась американская месть Афганистану. В течение недели после 11 сентября президент Буш объявил так называемую войну с террором. Военные действия против талибов в Афганистане начались в первую неделю октября.
Эта мобилизация произошла с поразительной, беспрецедентной скоростью. Менее чем через четыре недели после 11 сентября состоялась крупная ответная атака на горную страну, не имеющую выхода к морю и расположенную на другом конце света. Почему это произошло так быстро? Профессиональные наблюдатели, журналисты и оборонные аналитики в Великобритании и Европе отметили, что сложная военная операция такого масштаба обычно требует нескольких недель или даже месяцев планирования и организации.
Казалось, что действие, представленное публике как реакция на ничем не спровоцированный антагонизм, на самом деле еще до 11 сентября находилось на продвинутой стадии планирования.
Я ничего этого не хотел. Я просто переживал за Лил.
Загадка того, почему она не позвонила, продолжала мучить меня. Почти каждый день поступали все новые сообщения о количестве звонков от пассажиров обреченного самолета. Я много думал о Лил, о том, что она могла бы сделать, осознав серьезность ситуации, в которой оказалась. Она была из числа первых обладателей мобильных телефонов и регулярно пользовалась ими в течение пяти лет. Обычно она носила с собой по крайней мере два: один для работы, другой для личных звонков. Была вероятность, что у нее имелся и третий, потому что однажды она позвонила мне с номера, который я не узнал. Я не стал спрашивать ее об этом. В то время мобильные телефоны не были ни легкими, ни компактными. Я предположил, что в день террористической атаки у нее с собой были оба телефона или, по крайней мере, ее личный .
Я предположил, что именно им она пользовалась для отправки коротких текстовых сообщений, которые послала мне перед тем, как сесть в самолет. В то время я не обращал внимания, каким телефоном она пользовалась, потому что звонок или эсэмэска от нее были обычным, нормальным делом. Однако когда я решил проверить номер, то обнаружил, что она пользовалась бизнес-линией.
Лил обычно делала до десятка звонков в день, как правило, коротких: быстро обменяться мнениями, договориться о встрече, получить ответ на вопрос. Когда я бывал у нее в Нью-Йорке, она звонила мне, по крайней мере, пять раз в день. Когда же я был в Великобритании, а она – в Нью-Йорке, звонки случались реже, но длились дольше.
В то время текстовые сообщения не были столь популярны, как позднее, – за большинство эсэмесок приходилось платить, и действовали ограничения на количество отправленных сообщений. Лил сказала, что предпочитает обычный звонок.
Во время полета она часто пользовалась мобильным телефоном или хотя бы пыталась это делать. Зная, что авиалинии однозначно запрещают звонки по мобильнику во время полета, я всегда испытывал опасения по этому поводу. Однажды я спросил ее об этом, но Лил лишь пожала плечами. Она сказала, что бортпроводники иногда требовали от нее выключить телефон, но она была уверена, что он не представляет ни малейшей опасности для электроники самолета.
Она думала так потому, что Мартин, ее муж, велел ей всегда пользоваться служебным телефоном, который он ей дал. По его словам, этот телефон был подключен к защищенной сети, которой пользуется правительство, и им можно пользоваться во время полета. По ее словам, она не знала, правда это или нет, но для нее это не играло особой роли. Она обнаружила, что когда самолет взлетал и набирал высоту, было почти невозможно подключиться к Сети, любой сети.
Ни один из ее телефонов не работал на нормальной высоте полета. Она звонила мне из некоторых поездок, но лишь в те минуты, когда самолет находился на земле или выруливал. В одном я был уверен: она наверняка попыталась бы связаться со мной. Но в тот день я не получил от нее ни одного звонка. Поначалу волноваться было не о чем: мы собирались встретиться позже в тот же день в Лос-Анджелесе и оба летели длительными рейсами.
После того как мой самолет сел в Колумбусе, я предпринял несколько неудачных попыток дозвониться до нее. Вскоре появились убедительные свидетельства того, что с обреченного самолета было сделано несколько звонков, по крайней мере, с перерывами. Некоторым пассажирам удалось дозвониться до своих семей.
Лишь несколько таких звонков было сделано с самолета, которым якобы летела Лил, но зато гораздо больше – с другого угнанного самолета. А именно с 93-го рейса «Юнайтед». Это был самолет, разбившийся в Шэнксвилле – пассажиры и экипаж сделали почти сорок звонков, прежде чем рейс встретил свой кошмарный конец. Кое-какие из них были записаны сетевыми операторами или диспетчером авиакомпании, ответившим на звонок, но я не хотел слушать их, когда около десятка звонков транслировались по телевидению. Ничего более удручающего и печального я еще ни разу не слышал.
Мне было жутко думать о том, что голоса принадлежат реальным людям, которые знали, что вот-вот погибнут, и которые действительно скоро погибли. Но поскольку эти звонки удалось осуществить, я вновь задумался, пыталась ли Лил связаться со мной.
Затем выяснилось, что с борта AА 77, пока тот еще находился в воздухе, было сделано шесть звонков с мобильных телефонов. Четыре из них не удалось идентифицировать: и звонящий, и получатель были неизвестны, но два других разговора были полностью расшифрованы.
Первый звонок был от одной бортпроводницы ее родителям. Второй звонок, сделанный несколькими минутами позже, широко освещался в СМИ. В конечном итоге это оказало огромное влияние на понимание того, как был осуществлен угон.
Это был звонок от пассажирки, известной на американском телевидении как политический эксперт. Как только события приняли угрожающий характер, она позвонила мужу. Ее муж и сам был довольно заметной фигурой – старший прокурор в Министерстве юстиции, работающий на администрацию президента. После атак он дал несколько телеинтервью. По его словам, жена сообщила, что угонщики загнали весь экипаж, включая пилотов, в заднюю часть пассажирского салона. (Лишь позднее я узнал, что, согласно регистратору полетных данных, дверь кабины этого самолета ни разу не открывалась во время полета.) Угонщики, по словам женщины, сказанным ее мужу, были вооружены тем, что он описывал для СМИ как «резаки для картона», а затем и «канцелярские ножи».
Помимо пугающих подробностей мне было интересно узнать, что все шесть звонков были сделаны с мобильных телефонов – факт, подтвержденный ФБР. Возможно ли, что один из четырех неопознанных звонков был от Лил?
Два звонка с других угнанных самолетов в то утро были опознаны членами семей как сделанные с мобильных телефонов. Они дали показания следователям ФБР, решительно заявив, что, получив звонки, они узнали знакомое имя и номер, отображаемые на экране.
ФБР распространило эту новость.

Звонки из ниоткуда

Пыталась или нет Лил позвонить мне – это было очень личным делом, ноющей болью, чем-то таким, что усиливало и без того болезненное убеждение, что я неким образом ее подвел. Я не хотел слишком долго зацикливаться на других звонках. Моя потеря казалась ничтожной проблемой, крошечной частью огромной трагедии.
Однако по прошествии недель и месяцев я начал слышать и читать информированные комментарии о технических ограничениях на телефонные звонки с самолета, летящего на крейсерской высоте. К этому времени для четырех самолетов были получены радиолокационные следы от наземных станций и службы управления воздушным движением. Маршрут каждого из них был точно известен, а также известны скорость и высота, на которых они летели.
К этому времени звонки пассажиров стали частью устной народной истории 11 сентября.
Информация о резаках для вскрытия коробок, якобы использованных на рейсе № АА 77 в качестве оружия, ставшая известной только из интервью, данного мужем одной жертвы, сказалась на пассажирах по всему миру. Впоследствии, основываясь исключительно на слухах – этот факт был упомянут вскользь и не подкреплен никакими доказательствами, – службы безопасности аэропортов запретили всем без исключения пассажирам иметь при себе инструменты с острыми краями, независимо от их размеров.
Разгорелись также споры о возможности звонков с мобильных телефонов. Инженеры заявили, что ни один из якобы сделанных звонков просто не был возможен. Самолеты летели слишком высоко и на слишком высокой скорости, чтобы обеспечить контакт дольше нескольких секунд, но и тогда сигнал был бы низкого качества и, вероятно, прервался бы.
Объяснение было простым. Как только самолет поднимался на высоту более восьми тысяч футов, он оказывался вне зоны действия сотовой сети. Мачты, которые передают звонки, и другие средства связи не предназначены для передачи или приема сигналов вертикально. Они ориентированы друг к другу по горизонтали. Как только самолет преодолевал высоту в десять тысяч футов, соединение было практически невозможно.
Поскольку большинство коммерческих авиалайнеров, включая угнанные 11 сентября, летели на высоте от тридцати пяти до сорока тысяч футов, они находились вне досягаемости сотового сигнала.
В 2003 году, через два года после терактов, ФБР, по-видимому, приняв к сведению научные доводы, опубликовало пересмотренную оценку телефонных звонков, предположительно поступивших с угнанных самолетов. Согласно новым данным, все звонки, кроме двух, были сделаны с бортовых радиотелефонов.
Я подумал, что мне следует попытаться отыскать факты, поэтому навел справки. Я узнал, что в конце 1990-х годов радиотелефоны обычно устанавливались на самолетах, эксплуатируемых в США. Они крепились к задней части спинки сиденья, напротив каждого пассажира. Я сам видел эти телефоны во время внутренних перелетов, но никогда ими не пользовался. Звонки по ним были дорогими, да и мне не нужно было никому звонить.
ФБР так и не признало, что их первоначальная информация была неверной: их пересмотренная оценка была преподнесена столь же неопровержимо-безапелляционно, как и раньше. Теперь, по их словам, почти никто не пользовался мобильным телефоном. Все звонки были сделаны с радиотелефонов.
Прошло два года; я сумел свыкнуться с шоком от смерти Лил. Заявление ФБР стало нежелательным напоминанием о неразберихе, царившей вокруг атак. И вновь я невольно задался вопросом: не был ли один из тех неопознанных звонков с борта AА 77 звонком от Лил? Что, если она позвонила мне? Опровержение ФБР касательно звонков с мобильных телефонов лишь усиливало стойкое подозрение, что власти рассказывают нам не всю историю и отнюдь не всю правду.
Агенты ФБР уже расследовали звонки, опросили членов семей, которым они поступили, опубликовали окончательный отчет. Тогда наука придерживалась тех же установок, что и позже. Почему они изменили историю?
Я не мог выбросить из головы свидетельства обычных людей, которые говорили, что разговаривали со своими близкими, зная, что это они и что они звонят со своих обычных телефонов. Номер звонящего всегда высвечивается. Неужели это подлежит сомнению? В тот раз ФБР опросило всех, опубликовало подробные отчеты о том, что было сказано. Тогда у них не возникло сомнений в том, как были сделаны те звонки.
Не сомневались они и сейчас. За исключением двух принятых звонков с мобильных телефонов, сделанных с борта рейса № 93 «Юнайтед» на малой высоте в последние отчаянные секунды полета, все звонки с захваченного террористами самолета были сделаны с бортовых радиотелефонов.
Но корпорация «Aмериканские авиалинии» сочла своим долгом вмешаться в это обсуждение. По ее словам, до 2000 года большая часть их гражданского флота действительно была оборудована радиотелефонами на спинках сидений, но к началу 2001 года эти устройства были либо отключены, либо полностью демонтированы. В сентябре 2001 года на внутренних рейсах не было никаких бортовых телефонов. Это подтвердили несколько бортпроводников авиакомпании.
Ни пассажиры, ни экипаж никак не могли позвонить с ее самолетов. Сотовые телефоны не работали, бортовые – не были доступны.

Жанна

Было невозможно понять, что говорят власти США. Они то и дело противоречили самим себе. Как только они пытались объяснить что-то одно, как тотчас всплывали еще полдюжины аномалий. Я попытался в очередной раз выбросить все это из головы и сосредоточиться на работе.
В 2005 году я начал время от времени писать материалы для интернет-бюллетеня о технологиях в Лондоне. Вскоре я обратил внимание на молодую шотландку, работавшую в отделе дизайна, и познакомился с ней – это была Жанна. Мы подружились, начали встречаться и в течение нескольких недель виделись регулярно. В начале 2006 года мы с ней поселились в небольшой квартирке на западе Лондона.
Кошмар 11 сентября, смерть Лил, клубок нестыковок и противоречий, сплетенный официальными лицами США, – все это ушло в прошлое. Первые несколько месяцев, проведенных вместе, я почти не рассказывал Жанне о Лил, лишь упомянув о том, что в прошлом у меня была девушка, но ее больше нет. Затем однажды, заметив маленький гагатовый диск, который я все еще носил на своей связке ключей, Жанна взяла у меня ключи и пристально вгляделась в картинку: собака, разрушенное аббатство, луна.
– Уж не сентиментальное ли прошлое хранится в твоем кармане? – спросила она.
– Старая подруга, – ответил я. – Я знал ее за много лет до того, как мы с тобой встретились. Я когда-нибудь упоминал имя Лил?
– Та, что умерла?
– Да, но на самом деле она погибла. Была убита. – Я начал описывать Лил и то, что с ней случилось и что я никогда не был до конца уверен и все еще не уверен, что она мертва.
Жанна молча слушала, а потом просто сказала:
– Я знала, что у тебя кто-то был. Ты только раз упомянул, что знал кого-то, кто умер, но я всегда знала: это была она и что она была для тебя особенной.
– Лил была для меня особенной, – подтвердил я. – Но она осталась далеко в прошлом.
– Это я тоже знаю.
– Лил очень многое значила для меня. Я был влюблен в нее.
– А я рассказывала тебе о Вольфе?
Вольфганг Франк был учителем немецкого языка, с которым Жанна более четырех лет жила в Берлине.
– Конечно, – сказал я.
– Это похоже на твою историю. Я никогда не могла забыть Вольфа. Я в течение многих лет была безумно влюблена в него, но затем этому наступил конец.
– Ты так и не сказала мне, что же случилось, – произнес я. – Надеюсь, он не умер?
– Нет. Но для меня это то же самое, как если бы он умер. Он сбежал с другой женщиной, на шесть лет меня моложе. Просто бросил меня, ничего не объяснил, не пытался оправдаться, не извинился. Лишь прислал друга с фургоном забрать из нашей квартиры свои вещи. Я была опустошена. Деморализована и раздавлена еще долгое время.
– А в глубине души какая-то часть тебя хочет увидеть его снова?
Она на миг повернулась ко мне. Ее лицо было печальным.
– Не совсем. Я никогда не забуду его, но, если я когда-нибудь увижу его снова, я отвернусь и пойду прочь.
– Но такое вряд ли случится?
– Не представляю как. Он по-прежнему живет в Германии. Его новая девушка ушла от него через несколько месяцев после того, как он бросил меня. Он был учителем, она тоже. Насколько я знаю, он все еще преподает. Возможно даже, они до сих пор работают в одной школе. Понятия не имею, нашел ли он кого-нибудь еще.
Раньше она мне этого не рассказывала.
– Я этого не знал, – сказал я ей.
– Я поняла, что в твоем прошлом должен быть такой человек. Говоришь, ее звали Лил, Лилиан?
– Да.
– И она погибла в одном из этих самолетов.
– Почти наверняка. Приходиться добавлять это гадкое слово «почти». О тех терактах было сказано так много лжи, что невозможно узнать правду. Я совсем не уверен. Это случилось почти пять лет назад. Но, Жанна, я давно свыкся с тем, что ее больше нет.
Этот короткий разговор с Жанной напомнил мне не о Лил, женщине, которую я потерял, а о том, как я ее потерял, о том, как ее отняли у меня, и о невозможности узнать правду об этом. Загадка и ощущение бессилия от невозможности ее разгадать никуда не делись, равно как и гнев по поводу официальной лжи и недомолвок, отказа властей предоставить даже самые простые доказательства, которые пролили бы свет на многие вопросы, отсутствие определенности. Я был не один такой – я знал, что во всем мире тысячи людей находятся в том же положении, что и я.
Вновь возникло неотступное чувство утраты и отчаяния. Я был зол на тех, кто утаивал информацию, заставлял меня мучиться вопросами, постоянно держал на грани потери надежды. Ни одна из жертв или их близких не сделала им ничего плохого – так почему же нас так наказывают, и причем так долго? Мрачное настроение продлилось несколько дней, большую часть недели, но затем в очередной раз медленно утихло, и я вновь ощутил себя способным жить дальше.

Глава тринадцатая

Тогда: 2006 г. 

Пригород

Это был мой первый приезд в Эдинбург – более того, не считая отпуска с родителями, когда мне было двенадцать, я посетил Шотландию впервые. Таксист доставил меня в жилой пригород под названием Морнингсайд, где остановил машину на улице, по обеим сторонам которой выстроились солидные каменные дома. Он что-то сказал, но его акцент был таким сильным, что я ничего не разобрал. Я заплатил ему сумму, указанную на счетчике, добавил еще фунт в качестве чаевых и вылез из машины.
Дом я увидел не сразу. Я искал номер 46, но ни на одних воротах не было номеров, а входные двери были скрыты за палисадниками. Номера домов, если они вообще имелись, невозможно было прочесть. Я все еще неуверенно таращился на двери, когда одна из них открылась. Из проема на меня посмотрела женщина.
– Вы мистер Мэтсон? – крикнула она.
Я зашагал назад, к воротам того дома.
– Я ищу дом миссис Гленистер, – сказал я.
– Да, это он самый. Она ждет вас.
Я последовал за ней в дом и поставил сумку в холле.
– Я ухожу от тебя, Люсинда, – крикнула женщина в дверной проем. – Позвоню тебе на следующей неделе.
– Пока, Диана.
Женщина, Диана, кивнула мне, прошла мимо меня по коридору и вышла за дверь. Мать Жанны, Люсинда, вышла меня встретить. Мы чинно обменялись рукопожатием, как будто встретились впервые. На самом же деле около четырех недель назад мы с Жанной ужинали с Люсиндой в дорогом ресторане над пабом на берегу реки в Чизике, когда она приехала к нам в Лондон.
В тот вечер я ощущал себя на обочине мероприятия: молчал и, очевидно, будучи третьим лишним, сидел и слушал, с дежурной улыбкой на лице, как Жанна и ее мать увлеченно разговаривают друг с другом. О старых друзьях, о каких-то там случаях, о людях, которые были им интересны. Несколько вежливых вопросов было обращено и ко мне. Я заметил, что они говорили одинаково: у обеих один и тот же мягкий шотландский акцент, медленный, с четкими звуками. До того вечера я никогда не замечал его в речи Жанны.
– Спасибо, что позволили мне остановиться у вас, миссис Гленистер, – сказал я. – Надеюсь, я не буду вам мешать.
– Конечно нет! Жанна сказала, что это всего на две или три ночи. И зовите меня, пожалуйста, Люсинда. Кстати, как мне вас называть, Беном или Бенджамином?
– Беном, – ответил я.
Ведя такую светскую беседу, мы вошли в ее просторную, со вкусом обставленную гостиную, где я ждал в одиночестве, пока она была в кухне, наливала воду в чайник, доставала чашки с блюдцами, спрашивала про сахар и так далее.
Сидя один, я не мог не заметить, что Люсинда, очевидно, очень любила читать: несколько больших книжных шкафов со стеклянными дверцами были забиты книгами как в твердом переплете, так и в мягкой обложке. Я пригляделся к корешкам. Тут были книги по истории Шотландии, топографии, искусству, народной музыке и естествознанию, европейской политике, ремеслам, автобиографии людей, о которых я почти не слышал, серьезная художественная литература в твердом переплете и несколько бестселлеров в мягкой обложке с потрепанными корешками. На одной полке выстроился ряд книг по праву – множество экземпляров двух толстых томов по законодательству автора по имени Д. Л. Гленистер.
Может, «Л» это Люсинда? Я собрался снять один том, чтобы взглянуть на него, когда услышал, как Люсинда наливает из чайника кипяток. Ладно, спрошу позже. На вместительном журнальном столике высилась стопка журналов. Еще один набор полок за телевизором был забит пластиковыми коробками с DVD-дисками. Большинство стояли в два ряда, другие были сложены друг на друга. Я наклонил голову, чтобы прочитать названия – это были знакомые фильмы последних пяти-десяти лет. У нас с Жанной были собственные экземпляры многих из них.
Люсинда вернулась, поставила чашки и спросила, легко ли я добрался из Лондона. Вообще-то на это у меня ушел целый день. Я поведал ей о моем друге, который подвез меня на своей машине до Йорка, о поспешном перекусе в придорожной кафешке, о долгом ожидании в Йорке поезда до Эдинбурга, а затем о поездке через северо-восток Англии и юг Шотландии. У меня не нашлось ничего, что можно было бы добавить к этому рассказу, но Люсинда слушала с явным интересом.
Позже она провела меня в гостевую спальню. Та находилась на верхнем этаже дома, длинная и узкая, под скатом крыши, с двумя слуховыми окнами, выходящими на дорогу. По словам Люсинды, раньше эта комната служила кабинетом ее покойного мужа – Жанна уже рассказывала мне, что ее отца нет в живых. Напротив стояли дома, похожие на дом, в котором я сейчас находился. Солнце уже было на юго-западе, отбрасывая длинные тени на крыши и изгиб улицы, на множество припаркованных машин.
После того как я принял душ и надел чистую рубашку, Люсинда подала ужин: куриную корму с овощами, рисом и домашними лепешками чапати.
Пока мы ели, Люсинда поведала мне несколько историй о детстве Жанны, о местах, где они побывали с мужем, о его долгих неделях вдали от дома, когда он уезжал по делам, случаях из семейной жизни – все откровенно и по-своему интересно, трогательно, не ничего необычного.
Я нашел общество Люсинды приятным. В свое время она занимала ряд административных должностей в академическом мире, много путешествовала после того, как Жанна уехала из дома, несколько раз побывала в Германии, где навещала Жанну в Берлине, а также в России, Австралии и Южной Америке. В данный момент она работала по временному контракту на одном из факультетов Эдинбургского университета и приходила в офис только раз в две недели. В следующем году она планировала взять продолжительный отпуск и поехать в США и Канаду.
Я невольно задумался о ее возрасте. Жанна часто намекала, что ее мать немного сдала, внезапно постарела после смерти мужа, но для меня Люсинда была красивой, тщательно следившей за собой женщиной лет пятидесяти пяти – шестидесяти. Самой Жанне тогда было чуть за тридцать, а Люсинда уже упоминала, что, когда родилась Жанна, они с мужем были еще молоды и недавно поженились. Между обеими женщинами наблюдалось сильное семейное сходство.
Ей было интересно знать, как мы с Жанной познакомились, поэтому я рассказал об этом, а затем она проявила интерес к тому, как на самом деле работает веб-журнал, и это привело к обсуждению Интернета. Социальные сети в то время были в новинку, еще не став всемирным достоянием, но Жанна рано заметила их потенциал и пользовалась ими в своей работе.
Было уже поздно, и я устал после долгой дороги. Это было трудно скрыть. Перед тем как подняться в гостевую комнату, я спросил у Люсинды, не сможет ли она отвезти меня утром на вокзал.
– Конечно смогу, – сказала она. – Но Жанна сказала, что вы собираетесь на остров Бьют. Уезжаете туда на несколько дней?
– Да, я собираюсь на Бьют. Но вряд ли на несколько дней. Мне нужно взять интервью для журнала у одного человека. Я понятия не имею, сколько времени это займет. Обычно на это уходит пара часов, но если его потребуется продолжить на следующий день, я найду небольшой дешевый отель с завтраком.
– На поезде неудобно, – сказала Люсинда.
– Ничего страшного. Из Глазго до парома на Бьют ходят регулярные поезда.
Люсинда достала с полки позади себя дорожный атлас.
– Как вы посмотрите на то, что я отвезу вас на остров?
– Спасибо, но нет. Весьма любезно с вашей стороны, но это долгая поездка. – Это прозвучало натянуто и чересчур вежливо.
– Отсюда до паромного порта меньше двух часов. Мне нравится водить машину, и я никогда не была на Бьюте. Для меня это шанс увидеть остров. Я высажу вас там, где вам нужно, а сама покатаюсь, посмотрю по сторонам…
– Нет, Люсинда, думаю, мне лучше поехать поездом.
– Не желаю даже слышать об этом!
Я вяло спорил еще пару минут, но продолжал зевать, и у меня не оставалось сил сопротивляться. Пожелав ей спокойной ночи, я поднялся по лестнице, зная, что, по идее, должен предпочесть независимость и поехать, как и планировалось, поездом, но также подумал и о дополнительных расходах, которые журнал вряд ли мне возместит, ведь это был малобюджетный математический журнал для школ. Я же переживал в финансовом отношении тяжелые времена. Если мы с Люсиндой разделим расходы на поездку… я разделся, рухнул в чужую кровать и крепко заснул.

Автомобиль и паром

Я еще толком не проснулся, когда Люсинда вошла в комнату и принесла мне чашку чая. Я принял душ, надел свежую одежду и отнес свой чемодан вниз, готовый к поездке. Люсинда между тем приготовила мне плотный шотландский завтрак, включавший хаггис и картофельные оладьи. Вопрос о том, как мне добираться до Бьюта и обратно, похоже, был решен, пока я спал. Она уже успела съездить и заправить машину. Мы немного засиделись за завтраком, хотя мне не терпелось отправиться в путь.
Мы выехали из Эдинбурга по автостраде, через час объехали Глазго и покатили по старой главной дороге вдоль реки Клайд к побережью залива. Люсинда была опытным водителем, явно любила скорость, но оставалась внимательной. Сначала она заставила меня понервничать, но, поняв вскоре, что опыта вождения ей не занимать, я позволил себе расслабиться. Я смотрел на проносившийся мимо пейзаж: сочетание постиндустриального жилья и пустырей, больших заброшенных заводских зданий и высоких безлесых холмов.
– С кем у вас интервью? – спросила Люсинда, когда мы проезжали мимо порта Глазго, а затем свернули в сторону Гринока.
– Это американский математик Кирилл Татаров, – сказал я. – Он родился в России, но семья приехала в Америку, когда он был ребенком. Я уже брал у него интервью около десяти лет назад. Наверное, он помнил об этом, потому что на сей раз сам предложил мою кандидатуру. Думаю, это целиком и полностью его идея.
– Вы тоже математик? – спросила Люсинда.
– Нет, я стараюсь не отставать от передовых идей, но я всего лишь журналист. Я специализируюсь на естественно-научных темах, и иногда математика входит в их круг.
Я описал ей все, что знал о работе Татарова, о его многолетнем увлечении гипотезой Пелерена, о статьях, которые он опубликовал, об его коллегах. Я также перечислил математиков, которые конкурировали с ним, но преклонялись перед его гением. Они изо всех сил старались получить доказательство раньше, чем он.
– Он сейчас в Шотландии, на Бьюте, – сказал я. – У него появились новые идеи. Что-то о статистическом контроле, необходимости социальных норм и предсказании событий. Все это как-то связано с угонами самолетов 11 сентября.
Люсинда ничего не ответила, лишь оторвала взгляд от дороги и быстро, но цепко посмотрела на меня, после чего вновь сосредоточилась на вождении. Несколько секунд я не осмеливался нарушать молчание, поскольку был озадачен ее явно негативной реакцией.
– Не знаю, рассказывала ли вам Жанна, – сказал я в конце концов, – но, когда произошли угоны, я был в Америке, поэтому я всегда проявляю интерес к событиям 11 сентября.
– Она ничего мне не говорила. Вас это как-то коснулось?
– Не больше, чем всех остальных, по крайней мере, не напрямую. Но у меня был близкий друг, который погиб.
И снова Люсинда ничего не ответила. Мне показалось, что ей не хочется говорить об этом, но она уже приоткрыла часть меня, которую я всегда старался держать закрытой. Я пустился в рассказ о том, как мы с Лил познакомились, как нас влекло друг к другу. Затем я рассказал ей о том, что в тот день я летел одним рейсом, а Лил другим, а может, и нет, не летела, потому что ее имени не было в списке пассажиров, поведал о моих сомнениях по поводу официальной информации, о душевных муках неведения.
– Вы говорите, это было до того, как вы встретили мою дочь? Как звали вашу подругу?
– Лил, или Лилиан.
Пока я изливал душу, мы доехали до паромного терминала. Люсинда свернула с дороги и припарковалась на одной из пронумерованных полос для выхода на посадку. Никаких признаков парома у причала или даже приближающегося к терминалу не было. Впереди нас стояла дюжина других легковушек и грузовиков. Как только она заглушила двигатель, я ощутил разлившуюся вокруг нас тишину. Дул свежий ветер, у входа на пандус стояли работники парома в светоотражающих куртках, сборная будка билетной кассы отбрасывало тень на зону ожидания.
Поняв, что говорить о бывшей девушке с матерью моей нынешней спутницы жизни бестактно, я внезапно ощутил неловкость. Мы молча сидели в машине. Через несколько минут в заливе появился паром. Люсинда вышла из машины и отправилась к кассе. Вернувшись, она бросила распечатанные талончики на приборную доску. Паром быстро приближался к пандусу, его носовая часть уже была поднята.
– Простите, Люсинда, – сказал я. – Это копилось годами. Загадка гибели Лил стала для меня навязчивой идеей.
– Я не против вас послушать, – ответила она.
Прибывшие машины теперь съезжали с парома, и одна за другой легковушки и грузовики, за которыми мы ждали, двинулись вперед, чтобы въехать на корабль. Люсинда последовала за ними. Поставив машину на автомобильной палубе и заперев ее, мы поднялись по лестнице в пассажирский салон, где встали в очередь за кофе и закусками, а затем нашли места за столиком с видом на нос судна.
Паром между тем уже отчалил от причала, опустил нос, развернулся и теперь бодро пересекал залив. Со всех сторон виднелись холмы и горы, одни крутые и острые, другие округлые и низкие. К югу от залива, у выхода в открытое море, вырисовывался высокий зазубренный силуэт Аррана. Я смотрел вперед, надеясь с первого взгляда разглядеть Бьют, но залив был широк, и если остров и лежал впереди, он был временно неотличим от остальной гористой местности.
– Расскажите мне больше о Лилиан, – внезапно попросила Люсинда. – Вы были женаты? Или просто жили вместе?
– Нет, мы не были женаты, – сказал я. – Мои чувства к ней не представляют угрозы для Жанны, клянусь вам. Это было несколько лет назад. Наверное, в конце концов мы поженились бы, но с этим были проблемы, а потом она внезапно погибла.
– Она все еще имеет для вас значение.
– Это верно. Мне жаль, что она погибла, я хотел бы видеть ее живой. Это произошло пять лет назад, и сейчас я более или менее свыкся с потерей. У меня остались только воспоминания, но тогда у нас действительно были планы. Нам приходилось принимать совместные решения, потому что мы жили за тысячи миль друг от друга и хотели быть вместе. Она была американка, работала в крупном корпоративном издательстве в Нью-Йорке, но часть времени могла работать в их лондонском офисе. Пусть не постоянно, но несколько месяцев в году.
В данный момент паром пересекал самую широкую часть залива. Горы по-прежнему теснились вдоль его берегов. Далеко впереди виднелась часть города Ротсей. Мы с Люсиндой сидели друг напротив друга за столом в пассажирском салоне, держа в руках пластиковые стаканчики с кофе. Я в очередной раз ощутил укол совести за то, что открылся женщине, которую едва знал. А она была матерью Жанны. Я почти не говорил об этом Жанне.
– Эти проблемы, которые вы упомянули… Она была замужем за кем-то другим, Бенджамин?
Ее прямота ошарашила меня.
– Да, но они с мужем жили раздельно. – Во мне вновь нарастало желание поговорить. – Было что-то темное, чего я никогда не мог понять. Оно таилось где-то глубоко, и я никогда не позволял ему встать между нами. Иногда ее настроение резко менялось, или она говорила, что ей нужно побыть наедине с собой, или она могла неожиданно объявить, что ей необходимо отправиться в рекламный тур с одним из авторов издательства. В такие моменты она бывала такой, какой я видел ее в самый первый раз: резкая, напористая, говорящая гладкими заученными фразами, этакий типичный корпоративный менеджер. Тогда я уже знал, что это фасад, роль, которую она время от времени играла, но мне не хотелось, чтобы она играла ее, будучи со мной. Со временем, конечно, я узнал ее лучше и ближе, но эта ее способность прятаться за маской своей работы никогда не покидала ее. Мы были вместе полтора года и девяносто девять процентов времени были счастливы. В конце концов я пришел к выводу, что между ней и ее мужем должна быть какая-то нерешенная проблема, какой-то спор.
Она не говорила мне, что это было, а сам я не мог понять. Он был высокопоставленным чиновником в Вашингтоне. Работал в Министерстве обороны. Несмотря на все ее заверения, что между ними все кончено, официально они оставались мужем и женой все то время, пока я был с ней. Он имел над ней власть, и мне это не нравилось.
Люсинда внимательно смотрела на меня, но затем отвела взгляд на окно салона с видом на море.
– Вам что-нибудь известно о муже Лилиан? – спросила она. – В чем именно заключалась его работа на правительство? Вы когда-нибудь видели его?
– Лишь после того, как она погибла.
– Мой покойный муж незадолго до своей смерти был связан с Министерством обороны. Его вызвали на встречу в Вашингтон… я так и не узнала почему, хотя у меня имелись подозрения. Он часто работал в Вашингтоне, но в основном посещал Министерство юстиции. Он был юристом.
– Да, – сказал я, вспомнив, что видел юридические фолианты в ее книжном шкафу. – Я видел имя Л. Гленистер на некоторых книгах у вас дома. Это был ваш муж?
– Его звали Дугал, но он публиковался под инициалами Д. Л. Он был авторитетом в своей области. После того как Пентагон получил повреждения, он занимался урегулированием страховых исков.
– Вы имеете в виду после 11 сентября? – Люсинда не ответила, лишь продолжала греть обе руки стаканчиком кофе, неотрывно глядя на него. – То есть ваш муж работал в страховой компании? – спросил я.
– Его специальностью было торговое право. Он работал в синдикате Ллойда, но занимался только юридическими вопросами.
Она покачала головой и задумчиво улыбнулась, затем отвернулась, глядя в окна салона. Я понял это так, что ей больше не хочется рассказывать о своем муже, но, конечно, я был впечатлен новостью о том, что он имел отношение к последствиям 11 сентября. Я хотел спросить Люсинду о его работе с нанесенным Пентагону ущербом, но не стал.
После бешеной гонки Люсинды по центральной части Шотландии салон парома был олицетворением спокойствия и умиротворения. Мимо нас с одной стороны, отражаясь на водной глади залива, проплывали живописные пейзажи, зеленые, коричневые и бледно-лиловые пятна на крутых склонах гор. Впереди маячила часть острова Бьют, со сгрудившимися вдоль берега домами. Остров знаменовал побег из напряженного мира моего прошлого. Я больше не хотел, чтобы смерть Лил определяла меня и мою жизнь, хотя и признавал, что сложные чувства к ней все еще бурлили во мне.
Когда мы подошли к гавани Ротсея, паром замедлил ход, а объявление, прозвучавшее из репродуктора, призвало водителей и их пассажиров сойти на автомобильную палубу и как можно скорее вернуться к своим машинам.

Татаров недоволен

Я намеревался наскоро перекусить в городском пабе на набережной, но Люсинда заказала бутылку красного вина. Большую его часть она выпила сама, но перед интервью заставила меня выпить больше, чем обычно. Из-за этого я сначала почувствовал раздражение к ней. Но меня также заинтриговало ее поведение, которое, как мне казалось, становилось знакомым, возможно, пугающе знакомым. Мне нравилось ее общество: у нее был живой ум и искренний смех, и с ней было весело. Она рассказывала забавные истории о своем покойном муже не потому, что он умер, а делясь воспоминаниями о счастливой совместной жизни. Она рассказала мне еще несколько трогательных историй о Жанне, когда та была маленьким ребенком, а также о чувстве свободы, которое они с Дугалом внезапно ощутили, когда Жанна окончила университет и нашла свою первую работу в Лондоне. Когда она позже переехала в Берлин, они восприняли это как возможность чаще бывать в Германии.
Люсинда сказала, что никогда не чувствует себя одинокой. У нее был широкий круг общения, и то, что она называла особенными друзьями. Говоря это, она прижала свою руку к моей, а затем еще несколько раз, что заставило меня слегка насторожиться. Я уже начал жалеть, что рассказывал ей так много о моих отношениях с Лил и что слишком открыто выразил свои чувства. Оглядываясь назад, я понял, что это могло показаться приглашением к близости. Для меня это было сродни предательству Жанны.
Когда Люсинда ненадолго отошла от стола, я позвонил Татарову по мобильному. После некоторой задержки он ответил и, похоже, был недоволен. Сказал, что ждал меня еще утром, но теперь уже слишком поздно, и в любом случае у него сейчас другие дела. Его вполне устроит завтрашний день – и он повесил трубку, прежде чем я успел ответить.
Когда Люсинда вернулась, я сказал ей об этом, и она сразу же заказала еще одну бутылку вина.
День тянулся с уже знакомым безмятежным ощущением, будто все слегка не в фокусе. Ближе к вечеру мы пошли прогуляться по крутому изгибу набережной Ротсея, поначалу слегка покачиваясь, но по мере того, как мы вдыхали чистый воздух залива, наши ноги постепенно восстановили устойчивость. Над нами кружили морские птицы, на мелких волнах шевелились длинные пучки бурых водорослей. Темнота окружающих гор ничуть не тревожила, я впитывал безмятежное настроение острова. Вдоль дороги, что тянулась вдоль берега моря, выстроились старые каменные жилые дома, серые или цвета ржавчины, а также множество викторианских вилл, выкрашенных в пастельные цвета. Именно в этом умиротворенном состоянии я решил, что когда-нибудь остров Бьют может стать для меня постоянным домом. Люсинда держала меня под руку, прижимая к себе.
Я чувствовал себя неловко.
К гавани, скользя по гладкой вечерней воде, подходил паром. Из-за большого количества вина, выпитого нами обоими, я гнал от себя мысли о возвращении в Эдинбург, но Люсинда, похоже, протрезвела достаточно, чтобы сесть за руль. По крайней мере, я на это надеялся. Я указал на паром.
– Может, нам стоит вернуться к вам домой? – сказал я. – Мне нужно быть здесь завтра пораньше. Не хотелось бы пропустить еще одну встречу.
– Ни о каком возращении в Эдинбург не может быть и речи, – возразила Люсинда. – Путь неблизкий, а это последний паром. Переночуем в гостинице. Я оплачу вам стоимость номера.
– Может, все-таки не стоит?..
– А что вы предлагаете взамен? – Она снова сжала мою руку. – Мы не можем спать в машине… или, может, вы к этому готовы?
Она уже шагала через дорогу, прочь от набережной, туда, где было несколько отелей. Я, обеспокоенный этим, поплелся за ней. Мне не хотелось гадать или воображать, что имела в виду Люсинда, но я слишком нервничал, чтобы спросить ее прямо. На первых двух отелях или гостевых домах, мимо которых мы прошли, висели таблички «Свободных мест нет», но в третьем, внушительном здании с гордым названием «Королева Виктория», оказались свободные комнаты. К моему великому облегчению, Люсинда попросила у администратора два одноместных номера с ужином в тот вечер и завтраком на утро. Когда администратор уточнила, нужны ли нам номера только на одну ночь, я ответил решительным «Да».
Как только я оказался в своей комнате, я позвонил Жанне на мобильный и рассказал ей, что происходит.
– Она безобидная, Бен, – тотчас сказала она и рассмеялась, когда я рассказал ей о ситуации, которая, похоже, развивалась в подозрительном направлении. – Она всегда такая с мужчинами. Порывистая. Любит пококетничать, покрасоваться, произвести впечатление, порой бывает довольно эмоциональной. Не позволяй ей пить слишком много.
– Мы уже выпили две бутылки Mâcon Rouge, – сказал я.
– Она захочет еще одну к ужину. Просто держись на расстоянии и как можно скорее возвращайся в свой номер.
Мы с Жанной поболтали еще несколько минут, в основном потому, что я начал с энтузиазмом описывать ей остров, но затем в мою дверь постучала Люсинда и сказала, что идет в бар. Я присоединился к ней через несколько минут. Правда заключалась в том, что хотя она и была матерью моей нынешней девушки, плюс почти на двадцать лет меня старше, я находил ее общество приятным, хотя и несколько непредсказуемым. Я решил держаться на расстоянии, что и сделал.

К водолечебнице

Татаров ответил на мой звонок с четвертой попытки.
– Приезжайте прямо сейчас, – сказал он. – Западное крыло. Там есть указатели. Держитесь подальше от других людей, которых вы здесь увидите, но один из них встретит вас у двери. Будьте предельно осторожны в своих словах.
– С тем, что у двери, или с кем-то еще? – уточнил я, но Татаров уже положил трубку.
Люсинда была полна решимости взять машину и начать исследовать остров, поэтому она заставила меня позвонить Татарову как можно раньше. Она даже взяла карту на стойке регистрации отеля. Мы все еще сидели за завтраком, допивая кофе. Она разложила карту на столе, чтобы показать мне, где планирует побывать, и все намеченные ею места имели отношение к водолечебнице. Я заметил, что сама водолечебница не была обозначена на карте.
Двадцать минут спустя мы катили по прибрежной дороге в Порт-Баннатайн, недалеко от подъезда к водолечебнице. Высадив меня, Люсинда уехала, а я вновь набрал номер Татарова, но он не ответил. Я пешком направился верх по склону холма.

США в Шотландии

Давным-давно Лил показала мне размытую репродукцию открытки с изображением водолечебницы, но это все же не подготовило меня к реальности. Длинное здание с башенками открылось нашим взорам, как только мы миновали придорожные дома. Возможно, в период своего расцвета водолечебница в глазах толстосумов казалась этакой внушительной громадой, но теперь, на мой взгляд, она выглядела старой, полуразрушенной, знававшей лучшие времена. Ворота все еще использовались – одна половина была надежно закреплена в земле, у другой имелась простая защелка. На латунной пластине рядом со знакомым слоганом E pluribus unum  был изображен американский флаг.
Другая табличка гласила: «Все посетители проходят пограничный пост». Этот знак указывал на тропу, ямы в которой недавно заделали асфальтным наполнителем и очистили от сорняков. Я пошел дальше.
Пограничный пост представлял собой недавно построенную временную будку рядом с пешеходной дорожкой примерно на полпути между главными воротами и самим зданием, с открытым проходом, обеспечивающим доступ внутрь. Большой «звездно-полосатый» безвольно болтался на флагштоке. Морской пехотинец США в форме ждал в тени и, как только я появился, вышел, чтобы меня перехватить.
– Что привело вас сюда, сэр? – просил он.
– У меня назначена встреча с профессором Татаровым.
У морского пехотинца был планшет с именами, и он начал медленно его проверять. Даже с того места, где я стоял, мне было видно имя Татарова, перевернутое вверх ногами, но морской пехотинец неторопливо просматривал весь список.
– Татаров… да, есть такой. Вам необходимо пройти к главному зданию, но посетители должны носить вот это, когда выходят за пределы здания. Таково требование федерального закона.
С этими словами он вручил мне ярко-желтую пластиковую каску и опознавательный значок на шнурке. На нем была крошечная копия флага США и слово «гость». Я надел оба предмета.
– Вы гражданин США, сэр?
– Нет.
– У вас есть паспорт или виза, выданная Государственным департаментом?
– Я британец, – сказал я. – Гражданин Великобритании.
– Есть ли у вас какие-либо другие документы, удостоверяющие вашу личность? Вам нужно будет показать его на следующем контрольно-пропускном пункте.
– У меня есть водительские права Великобритании, – сказал я.
– Сэр, если вы снова приедете сюда, пожалуйста, перед посещением уточните визовые требования, но для британских граждан мы можем выдать разовое разрешение на пребывание здесь на срок двадцать четыре часа. Достаточно ваших водительских прав. Добро пожаловать в США, сэр.
Он отступил и распахнул большую дверь в дальнем конце коридора. Я прошел в нее и зашагал дальше, к зданию. Холм, деревья, высокая влажная трава, широкий вид на Кайл-оф-Бьют – все это казалось мне совершенно шотландским, но я почему-то чувствовал себя ошеломленным, покорным, смирившимся.
Идти было недалеко. Примерно через двадцать ярдов я подошел к новой, покрытой металлом дорожке. Здесь листва была обрезана с обеих сторон, а трава аккуратно скошена. Большие камни, граничащие с травой, были выкрашены в белый цвет. Я поднялся на несколько ступенек и пошел вдоль дорожки у стены. Я заметил, что в этой части старого здания, должно быть, совсем недавно был сделан ремонт: каменные стены выглядели чистыми, без мхов и лишайников, а швы между блоками заново заполнены раствором.
Все деревянные части, которые я видел, были недавно покрашены. Окна чистые, внутри горит свет.
Дорожка упиралась в дверь. На ней не было ни звонка, ни иного способа возвестить о моем приходе. Я стукнул по ней кулаком. Никакого ответа. Подождав еще минуту, я ударил второй раз. Появился молодой человек, чье лицо смутно виднелось сквозь толстое застекленное окно в верхней части двери. Он был высоким и мускулистым, с короткими волосами и зачесанный назад чубом. На нем была белая рубашка с короткими рукавами, в нагрудном кармане торчало несколько ручек или гаджетов.
Я понял, что он говорит со мной, указывая на что-то, но я не слышал ни единого слова. Он повторил и поднял значок, похожий на тот, что мне только что вручили на пограничном посту. Он повторил жест: взял значок вертикально и поднес вперед. Увидев в деревянной поверхности черный слюдяной квадрат той же формы и размера, что и значок, я прикоснулся к нему. Тотчас раздался механический щелчок, и дверь распахнулась. Я вошел внутрь.
Молодой человек поднял руки, приказав мне стоять на месте. Он держал компьютер-планшет.
– Ваше имя, сэр?
– Я Бенджамин Мэтсон, и…
– Могу я узнать о цели вашего визита, мистер Мэтсон?
– Я здесь, чтобы взять интервью у профессора Кирилла Татарова.
– У вас есть с собой удостоверение личности?
Я достал свои права и передал ему. Внимательно изучив их с обеих сторон, он скопировал серийный номер в свой компьютер. Вернув мне права, он снова посмотрел на свой экран.
– Я не вижу вас в списке, мистер Мэтсон. Пожалуйста, назовите еще раз имя сотрудника, с которым вы хотите встретиться.
– Татаров, профессор Кирилл Татаров.
– Да сэр. Но профессор Татаров обычно не доступен для интервью. Подождите, пожалуйста, мистер Мэтсон. – Он пробежал пальцами по экрану, видимо, что-то проверяя. На его бейджике было цветное фото, а ниже напечатано имя: Чарльз К. Ялдинг. – Мистер Мэтсон, в десять тридцать. Вы есть в списке! Как я понимаю, вы приехали на встречу чуть раньше, сэр, но это нормально. Если вы позволите мне взглянуть на ваш паспорт, мы вас пропустим дальше.
– Я сказал офицеру на воротах… у меня нет с собой паспорта.
– Это суверенная территория США, сэр. Вы пытаетесь въехать на законную территорию США.
– Мне не сказали, что необходимо взять с собой паспорт. Это Шотландия, часть Соединенного Королевства, часть ЕС.
– Сэр, со всем уважением, вы только что покинули Шотландию и пытаетесь въехать в США.
Я нетерпеливо махнул рукой. Почему Татаров не предупредил меня об этом? Понимая, что начинаю выходить из себя, я сказал:
– Послушайте, я приехал из Лондона специально, чтобы взять интервью у профессора Татарова, и мне никто не говорил…
– Есть способ, сэр. Я могу оформить вам временную визу на 24 часа. У вас есть удостоверение личности?
– Вы уже видели мои водительские права.
– Мне нужно что-то еще.
Моя банковская карта наконец удовлетворила его. Взяв свой планшет, он сфотографировал мое лицо (без очков и каски), затем подсоединил его к принтеру в нише на стене позади себя и напечатал большую карточку, которую затем прогнал через ламинатор. Через несколько минут он наконец представил мне мою визу и попросил меня проверить данные. Взяв карточку в руки, я увидел не только свое новое фото, но и массу дополнительных вещей. Ни одну из подробностей я ему не сообщал: дату рождения, адрес, статус занятости, национальность, имя моего врача, имя моего стоматолога, регистрационный номер налогоплательщика, регистрационный номер плательщика НДС, даже место выдачи и номер моего отсутствующего паспорта! На оборотной стороне был напечатан список дат, времени и мест въезда моих посещений США за последние годы. Самой ранней из этих дат была последняя неделя августа 2001 года, когда я приземлился в аэропорте имени Кеннеди, чтобы навестить Лил и, как я тогда надеялся и планировал, позже полететь с ней обратно в Лондон. Мой прерванный перелет между Шарлоттой и Лос-Анджелесом через Детройт тоже был в списке, но без вынужденной посадки в Колумбусе.
Ялдинг дал мне знак следовать за ним. Мы прошли через внутреннюю дверь в коридор, который вел обратно в сердце здания или, по крайней мере, в это крыло здания. Когда он использовал свой значок, дверь распахнулась автоматически. Вдоль коридора было еще больше дверных проемов, но без каких-либо дверей, и, когда мы проходили мимо, я увидел в каждой из комнат по несколько человек.
Как ни странно, большинство из них сидели за столами перед компьютерными мониторами. На них были наушники с подключенными микрофонами. У большинства из них были сосредоточенные лица, но я разглядел по крайней мере троих, которые, похоже, читали книги. В другой комнате две женщины играли в настольный теннис. Все, кого я видел, были в повседневной одежде – большинство в футболках и джинсах или в спортивных костюмах. Чарльз Ялдинг ничего не сказал, не стал объяснять или как-то комментировать. Более того, у меня сложилось впечатление, что он тянет меня за собой.
Мы пришли в большую комнату с несколькими длинными столами, где мужчины и женщины также сидели за компьютерами. Каждые несколько мгновений они что-то тихо говорили в микрофоны своих наушников. Один из мужчин ритмично постукивал одной рукой по баскетбольному мячу, а другой печатал.
Повсюду были чашки кофе и банки с прохладительными напитками.
Я увидел Татарова – он сидел за самым большим из столов. Я сразу понял, что это он: хотя он и склонил голову над своей работой, на нем была неизменная черная бейсболка NY Yankees, прикрывавшая глаза. Я также узнал древнюю амбарную книгу с вкладными листами, которую видел во время нашей предыдущей встречи. Как было известно в мире математиков, это был его единственный интеллектуальный ресурс: собственные его рукописные заметки, диаграммы и расчеты. Здесь были собраны записи за годы и десятилетия, нацарапанные шариковой ручкой или иногда карандашом, практически неразборчивые для посторонних, но которые сам Татаров с удивительной скоростью и легкостью мог использовать для доступа к заметкам и более ранним расчетам. Во время нашей последней встречи он признался мне, что начал использовать амбарную книгу со скоросшивателем еще до того, как ему исполнилось двенадцать лет, а несколько лет спустя приобрел огромный запас вкладных листов на тот случай, если их производители прекратят свое существование. (Время от времени я проверял их в Интернете, и они действительно были ликвидированы в 1991 году – вот только знал ли об этом Татаров?). Сама амбарная книга теперь была забита более плотно, но не так плотно, как я предполагал. Татаров не производил впечатления человека, удаляющего ненужные или лишние страницы.
Ялдинг ничего не сказал, чтобы представить меня, лишь прошел мимо, оставив меня стоять перед столом Татарова и ждать, когда тот меня заметит. Я стоял с каской в одной руке и с рюкзаком с цифровым диктофоном и личными вещами в другой. Не поднимая глаз, Татаров внезапно заговорил.
– Стоя здесь, вы заставляете меня нервничать, Мэтсон. Пожалуйста, присядьте где-нибудь.
– Извините, профессор.
– На нашей последней встрече я просил вас называть меня Кириллом, – сказал он, глядя на меня. – Просьба остается в силе.
– Да, сэр, а я предпочитаю, чтобы меня называли Бен.
– Я Кирилл. Не сэр.
– Извините.
– Вы уже уяснили разницу между теоремой и гипотезой?
– Я больше не совершу этой ошибки, – сказал я, встревоженный тем, что он вспомнил мою оплошность.
– Разумеется. Я ничего не забываю.
– Профессор, я имею в виду… Кирилл… я рад снова встретиться с вами. Спасибо, что предложили это интервью.
Начало не предвещало ничего хорошего. Я протянул руку, но он ее оттолкнул. Позади меня был пустой стул, поэтому я вытащил его вперед, неловко сел и достал из рюкзака диктофон. Это движение заметили некоторые люди сбоку от нас, что заставило меня осознать отсутствие приватности – условие, которого я предпочитаю придерживаться во время любого интервью. Татаров тоже отреагировал на появление диктофона и снова махнул рукой.
– Не сейчас. Не в этой обстановке. Раз вы здесь, я запишу все сам и в конце дам вам копию. Неразумно использовать незащищенный диктофон.
– Незащищенный… от кого?
– Хотя вы прибыли на эту встречу слишком рано и в спешке, и не явились, как было запланировано вчера, и сегодня утром вы не дали мне возможности подготовиться, мы можем начать немедленно. Если я устану от ваших вопросов или меня будет раздражать ваше присутствие, мы прекратим. Такое решение всегда будет за мной. Как только мы начнем, вы должны оставаться со мной и внимательно следить, пока я не скажу иного. Полагаю, вы согласны? – Он встал, поднял толстую амбарную книгу и сунул ее под мышку. – Вы явно готовы. Ничего пока не говорите. У нас здесь есть специальное звукоизолированное помещение, и я велел освободить для нас одну из комнат. Мы пойдем прямо туда.

Глава четырнадцатая

Тогда: 2006 г. 

Приглушенные голоса

Звукоизолированное помещение состояло из двух небольших комнат, расположенных рядом, но не смежных. Они располагались в дальнем конце коридора, по которому меня вели, когда я прибыл сюда. В отличие от всего, что я видел, в обеих комнатах были двери с замками. Татаров подвел меня ко второй комнате, своим значком открыл замок и провел меня внутрь. Стоя за ним несколько мгновений, я отметил, как сильно поредели его седые волосы со времени нашей последней встречи, какой морщинистой стала кожа на его шее. Он ходил и двигался сгорбившись. Пальцы руки, в которой он держал электронный ключ, были поражены артритом, суставы опухли. На тыльной стороне его ладони и на запястье выступали толстые вены.
Когда он повернулся ко мне, я увидел, что его водянистые светло-голубые глаза испещрены красными прожилками.
Проведя меня в комнату, он плотно  закрыл дверь и щелкнул двумя электрическими выключателями на противоположной стене. Жалюзи над единственным окном бесшумно опустились. Давление во внутреннем ухе тотчас изменилось, я испытал чувство, как при снижении самолета. Рядом с каждым электрическим переключателем горели зеленые светодиоды. Стены на вид не имели звукоизолирующей обивки, но как будто были пластичными, что предполагало наличие слоя какого-то звукопоглощающего материала.
Татаров положил амбарную книгу на единственный в комнате стол и указал на стоявший у окна торговый автомат с напитками.
– Здесь есть четыре разных вида кофе, три смеси чая и горячий шоколад. Кофе непригоден для питья, чай тоже так себе. Горячий шоколад не отличается отчетливым вкусом. Не желаете чего-нибудь?
Его голос был странно бесцветным, как будто высокие и низкие частоты были тщательно отфильтрованы из него. Он звучал так, как если бы он говорил через небольшой динамик. Возможно, что-то подобное случилось и с напитками в автомате.
– Может быть, позже.
Я уловил ту же бесцветность и в своем голосе. Ощущение было такое, будто мой голос исходит откуда-то позади меня.
– Дайте мне знать, если почувствуете жажду, – сказал Татаров. – У меня вечно пересыхает горло в эти дни. Как долго вы собираетесь пробыть здесь, Бен? Надеюсь, не весь день.
– Я буду руководствоваться вами, – сказал я. – Я рад быть здесь, но я понятия не имею, в чем суть дела и что именно мы будем обсуждать.
– Но вы знаете, в каком журнале мы будем опубликованы?
– Только то, что это ежегодное издание для учеников с высокими баллами по математике, в основном подростков, которые учатся в средней школе.
– У вас нет никаких соображений по этому поводу?
– Я предположил, что это неким образом связано с гипотезой Пелерена.
Татаров в упор смотрел на меня. Выражение его лица ничего не выдавало.
– Если это так, – продолжил я, – предположу – смею предположить, – что вы либо решили гипотезу, либо близки к ее решению.
Мне было жутковато не только от оловянного звучания наших голосов, но и от его пристального взгляда, слезящихся глаз, желтой кожи лица.
– Это так? Наше интервью будет об этом?
Татаров еще пару секунд смотрел на меня, но затем отвернулся и положил обе руки на закрытую обложку амбарной книги.
– Нет, Бен, я бы с удовольствием провел весь сегодняшний день, весь завтрашний, а возможно, и весь остаток этого года, описывая вам, как Пелерен наконец сдался мне. Жан-Луи, на короткое время мой друг и наставник, но мой вечный противник, предположил, что некое жидкое состояние всегда можно измерить в четырех измерениях, что его можно определить и объяснить. Это было бы кульминацией всей моей жизни, сумей я разгадать его предположение, объяснить его, открыть для понимания. Увы, гипотеза Пелерена пока остается лишь гипотезой. Времени мало. Решение, похоже, недалеко, но у меня больше не осталось лет, чтобы его найти. Думаю, месье Пелерен будет хранить от меня свои секреты до самой моей смерти.
– То есть вы… прекратили поиски?
– Я отложил их в сторону. Я никогда не отказываюсь от проблемы, пока не решу ее. Я скоро вернусь к ней, как только покину это место.
– Могу я записывать то, что вы говорите о Пелерене? – спросил я. – Я хотел бы включить это в интервью.
– Я же сказал вам. Я все записываю. С того момента, как мы вошли в эту комнату.
Я не заметил никакого записывающего устройства, ни даже признаков того, что микрофон мог быть где-то спрятан.
– Вы не возражаете, если я буду делать заметки от руки?
– Если вам это необходимо. – Он неопределенно махнул рукой, но, как мне показалось, нисколько не сердился. – Главное, чтобы это не мешало тому, что я говорю.
– Итак, позвольте мне начать, профессор Татаров, с вопроса, почему вы работаете здесь, в Шотландии?
Я счел невозможным обратиться к нему по имени.
– Технически мы находимся на территории США.
– Это сказал дежурный, открывший мне дверь. Это было похоже на политическую софистику. Ведь мы на острове Бьют, в Шотландии!
– Нет, это федеральная территория США. Это место было передано под американскую юрисдикцию.
– Разве в США нет мест, где бы вы могли работать?
– Конечно есть. Но они хотят, чтобы я был здесь.
– Но… почему?
Татаров сидел напротив меня, между нами был только стол. На нем лежали его амбарная книга, мой ненужный диктофон и моя ярко-желтая пластиковая каска.
– Они платят мне деньги, – сказал он. – Не скажу, что огромные, но вполне приличные. Что еще важнее, передо мной поставлена задача, гипотеза неимоверной тонкости и изощренности, с какой я вряд ли где еще столкнусь. Это омолаживает мой разум.
– Вы знаете, почему они здесь, в Шотландии?
– Я привел вас сюда, в эту тихую комнату, чтобы мы могли поговорить, чтобы нас не подслушивали. Мы с вами находимся в так называемом федеральном расширении США, полученном по договору, который был заключен специально для этой цели. Они находятся в офшоре потому, что, как я полагаю, то, что чем они занимаются, то, что они хотят, чтобы я делал для них, является незаконным. А если и законно, то они действуют так, как если бы это было незаконно. Они скрывают это до смехотворной, на мой взгляд, степени. Но пока я являюсь их частью. Даже для того, чтобы получить разрешение на это интервью с вами, якобы о математике, мне пришлось подписать бумагу, что я ознакомлен с положениями Патриотического акта США. Так что, с моей точки зрения, это аморально, и, вероятно, с вашей тоже, но я не думаю, что это опасно.
Он откинулся на спинку стула и, обращаясь к пространству над столом, продолжил:
– Возможно, это опасно с нефизической точки зрения. Никто не пострадал от того, что Шотландия была вынуждена передать часть своей территории, но это опасный прецедент и, вероятно, следует аналогичным ложным договорам в других частях мира. Если я ударю вас так, что вам будет больно, это очевидно опасно, но если я солгу вам, или буду вам угрожать, или о чем-то предупреждать, то хотя боль и не причиняется, опасность все равно присутствует. Это верно также и в отношении безнравственности…
Я вежливо слушал его разглагольствования, ибо помнил из нашей предыдущей встречи, насколько рискованно прерывать Татарова, когда тот пускался в размышления.
Он делал это, развивая цепочку мыслей, часто импровизированных, как правило, логическую цепочку, которая в конечном итоге открывала и всячески подчеркивала красоту математики. Такова была его привычка, даже когда он не размышлял о математических постулатах. Во время размышлений его нельзя было отвлекать.
Теперь он пустился в пространное и подробное рассуждение об ответственности за причинение физического вреда, о дистанцировании действия от причиненной боли, о поиске козла отпущения, об извинениях, о поиске оправдания. Я продолжал слушать, зная, что мое присутствие в комнате пока не играет роли.
Вскоре он смежил веки – один из его любимых способов сосредоточиться – и продолжил свой монолог. Я не перебивал его. Внезапно мне почему-то вспомнился давний план Лил провести или организовать здесь, в этом самом месте, в старой водолечебнице конвент вампиров. Она сказала, что ей нужно какое-то жуткое место, и оно действительно было жутким, хотя, возможно, не в том смысле, который она имела в виду.
Я встал со стула и тихо подошел к автомату, где выбрал «кофе американо» – подходящий к случаю вариант, подумалось мне. Машина зажужжала, залязгала и забулькала, и бумажный стаканчик наполнился горячей коричневой жидкостью. Для меня она пахла настоящим кофе. Я взял пакетик сахара и пластиковую ложку и вернулся на свое место.
– …следовательно, это вопрос суждения, проявления личного вкуса, результата оценки физического вреда или ущерба, который может быть причинен. Надеюсь, вы следите за тем, что я говорю?
– Да, профессор.
Не открывая глаз, он сказал:
– Меня вечно мучает жажда. Чай, нормальный. Ни молока, ни сахара.
Я вернулся назад к автомату, а Татаров даже не сменил позы. Я подошел к столу и поставил перед ним бумажный стаканчик.
– Пожалуйста, продолжайте, профессор, – сказал я.
– Жду вашего следующего вопроса.
– Какова ваша функция здесь как математика? – спросил я.
– Функция всех математических исследований – это поиск красоты, совершенства, абсолютной правильности, ясного доказательства. Вот почему я здесь, поэтому я также работаю в Институте Куранта. Я дифференциальный тополог и увлекаюсь многообразиями, формами и твердыми телами. Формы имеют квантовое состояние неопределенности, то, что мы называем эквивалентностями и деформациями. Форма может измениться, но пространство, в котором она находится, останется прежним…
Его монолог плавно тек дальше. Произнося его, он, не открывая глаз, осторожно протянул руку и нащупал стаканчик с чаем. На полуслове он умолк, чтобы сделать глоток – ополоснул зубы и десны, а затем сглотнул. Все еще держа бумажный стаканчик, он вернулся к исходной фразе.
Мои мысли унеслись далеко, но я краем уха следил за общим ходом его доводов.
В любом случае его слова записывались. Я смогу сосредоточиться позже. Я огляделся по сторонам, недоумевая, почему эта безликая комната существует в анклаве США, на холме с видом на шотландский залив. Зачем им понадобилось место, где можно обсуждать секреты?
И кто они такие? На первый взгляд те, кого я видел, были похожи почти на любую группу людей, каких можно увидеть в современной фирме или организации, – молодые, небрежно, но элегантно одетые, поглощенные своей работой за компьютером. Никаких признаков чего-то необычного. Тогда зачем создавать это место как экстерриториальное образование, часть США? Вероятно, имелась некая правовая база – Татаров сказал, что была уступка территории, полученная либо при содействии шотландского парламента, либо правительства Великобритании в Лондоне.
Тогда почему это не было обнародовано?
Прецеденты имелись – так, в 2001 году в Нидерландах был создан суд в соответствии с законодательством Шотландии. Это позволило провести судебный процесс над предполагаемыми террористами-диверсантами рейса № 103 «ПанАм» над Локерби в 1988 году. Была также база ВМС США в Гуантанамо, федеральной территории на южном побережье Кубы. И в Великобритании были базы бомбардировщиков и беспилотников ВВС США, официально якобы части Королевских ВВС, называемые базами ВВС Великобритании, но в действительности присутствие королевских ВВС и, следовательно, национальная принадлежность этих баз сводилось к одному-единственному офицеру королевских ВВС. Все остальное на базах было исключительно американским по методам, военной стратегии, управлению и ответственности.
Если здесь осуществилось нечто подобное, то цель и деятельность этого места наверняка находятся под контролем самого высокого уровня. От этой мысли мне стало не по себе. Я не располагал никакой информацией, у меня не было никакого предчувствия, что Татаров может здесь делать.
Татаров между тем подходил к концу своих рассуждений, заумных и запутанных:
– …одиночество ведет к завершению. «Серьезность» математической теоремы заключается не в ее практических последствиях, которые сами по себе обычно незначительны, а в важности математических идей, которые она вызывает. Таким образом, математическая теорема соединяет важные идеи и несет в себе некую отсылку к реальному миру физического существования. Это, вероятно, приведет к важному прогрессу в самой математике и даже в других науках.
В целом это оправдывает поведение математика, который в этом отношении схож с поэтом. Мы не ищем результатов в стихотворении, но поэзия ничего не значит, если она не соотносится с узнаваемой реальностью.
Татаров открыл глаза, заглянул в бумажный стаканчик, увидел, что уже уничтожил его содержимое, и отставил в сторону.
– Вы все еще следите за моими рассуждениями? – спросил он. – Я понимаю, что мои ответы на ваши вопросы сложны, но я знаю, что вы в состоянии интерпретировать мои доводы.
– Да, профессор. Если у меня возникнут какие-либо сомнения, я обращусь к записи.
– Итак… следующий вопрос?
Я позволил своим мыслям отвлечься и не был готов к следующему вопросу. Я взглянул на свои рукописные заметки. Мой взгляд упал на пару слов, которые я подчеркнул, обвел кружком и поставил рядом два вопросительных знака. Ухватившись за них, я в замешательстве выпалил:
– Профессор, во время нашей предыдущей встречи вы познакомили меня с теоремой Томаса. Имеет ли она какое-либо отношение к работе, которую вы делаете в настоящее время?
– Теперь вы меня заинтересовали. Разумеется, именно поэтому я здесь.
– Не могли бы вы объяснить подробнее?
Он медленно снова откинулся на спинку стула. Хотя внешне Татаров пребывал в покое, одновременно он как будто по-настоящему ожил, полностью функционируя единственным известным ему способом.
– Томас… да, конечно. Я рад, что вы это помните. Это место, этот анклав в Шотландии… само воплощение теоремы Томаса. Это то, что здесь происходит. Теорема Томаса – это то, что математики называют условной теоремой, поэтому она имеет сходство с большей частью трудов по квантованию, которые я выполнял в течение многих лет. Однако взятая сама по себе она не является математической. Я вам это уже объяснил. Поскольку это социальная теорема, касающаяся реальных людей в знакомых им ситуациях, она в значительной степени остается не исследованной другими математиками. Теорема Томаса имеет дело с последствиями. Таким образом, она имеет применение в реальном мире. Вернемся вкратце к моей предыдущей аналогии: теорема Томаса похожа на конкретную поэзию. У нее есть применение, осязаемая форма. Она была сформулирована в 1920-х годах социологами, озабоченными последствиями человеческого поведения и человеческих убеждений…
Я вновь поймал себя на том, что начинаю отключаться, но теперь я осознавал опасность того, что Татаров поймет, что я не сосредоточен, поэтому подготовил свой следующий вопрос, который сейчас задам.
Татаров думал и говорил быстро и ясно. Он возвращался к гипотезам. Я напряг внимание. Он сказал, что склонен рассматривать нематематическую гипотезу как дилемму или загадку реального мира, возникшую не из какой-то абстрактной квантовой концепции, а из жизни и действий реальных людей.
Он один за другим сыпал примерами – например, несчастные или уязвимые люди, которые обращались за психологической помощью. Он проанализировал их истории болезни. Иногда ему выпадала возможность тщательно изучить преступников с девиантными или антисоциальными мотивами.
В какую историю верил социопат или психопат, что именно позволило ему отбросить все социальные ценности? Татаров добавил, что его интересовали вожди-деспоты, чьи решения часто принимались без учета возможных последствий: его особенно интересовало решение Гитлера о нападении на Советский Союз в 1941 году.
В терминах, которые, по словам Татарова, он разрабатывал, любое социальное изменение, затрагивающее миллионы людей, логически было гипотезой, ведущей к теореме Томаса. Он предложил любое из ряда ужасных событий: стихийные бедствия, преступления, акты гражданского неповиновения, любые потрясения, достаточно серьезные, чтобы вызвать глобальную реакцию. По его словам, любое из этих событий можно представить как гипотезу, а их последствия будут похожи на теоремы, которые их разрешили.
Я вновь начал терять нить его рассуждений, весьма трудных для понимания. Время шло, и мне срочно требовался перерыв, возможность выйти на улицу и подышать свежим воздухом, собраться с мыслями, чтобы задать больше вопросов и, возможно, добиться от него большей ясности. Однако Татарова, похоже, было не остановить, поэтому я сидел и ждал, терпел, надеясь на естественную паузу.
Наконец она наступила. Татаров медленно наклонился вперед на своем стуле и открыл глаза, он наверняка заметил, что я смотрю прямо на него. Он снял бейсболку и почесал затылок. Остатки волос на его голове встали дыбом.
– Думаю, пора отдохнуть, – сказал он. – Если вы согласитесь пойти со мной, я покажу вам часть этого здания, в которую посторонних обычно не пускают.
Он прикоснулся к чему-то под краем стола, и странная акустика комнаты изменилась.
– Она мне понадобится? – сказал я, имея в виду свою каску. Нормальность моего голоса на миг удивила меня. У меня вновь отложило уши.
– Нет, пока мы находимся внутри здания. Но все равно захватите ее с собой. За пределами офисов ни в чем невозможно быть уверенным.
Интересно, имел ли он в виду вероятность падения на меня частей старого здания или же тех, кто здесь работал.

Водолечение

Мы воспользовались современными туалетами в отремонтированных офисах, после его Татаров повел меня в боковой коридор. Нам надо было пройти через одну из дверей бывшей водолечебницы, которую Татаров открыл старинным железным ключом, потускневшим от времени. По другую ее сторону нас тотчас окружили запущенность и ветхость… вся краска, обои и во многих местах сама штукатурка исчезли, оставив темные, неровные участки голой кирпичной кладки стен, некогда обшитых дранкой, которая почти сгнила и теперь отваливалась. Во многих местах потолок опасно провисал. Я надел каску.
Спустившись по небольшой лестнице, мы вошли в просторный зал с высоким потолком, по обеим сторонам которого расположились около двух десятков глубоких раковин и ванн для купания. Это был основной бювет для забора воды из источника. У двух стен стояли ванны и раковины. Каждая была либо сломана, либо расколота, либо отваливалась, либо по крайней мере была помечена хрупкостью старости. Над каждой был установлен потускневший от времени кран. Богатая минералами вода текла годами, распространяя под протечками в трубах и по грязноватым поверхностям старых фарфоровых раковин зеленые, коричневые и желтые пятна.
На полке стояло несколько современных пластиковых стаканчиков. Татаров снял два и сорвал с них полупрозрачную пластиковую упаковку.
– Вы должны попробовать воду, пока вы здесь, – сказал он и с трудом повернул один из кранов. В его стакан потекла мутная вода.
– Я, пожалуй, воздержусь, – сказал я, оглядывая грязное помещение.
– Вы должны! Это абсолютно гигиенично. Помните, это тот самый источник. Мы прямо над ним. Вода сейчас так же хороша, как и столетие назад. Состоятельные люди выложили бы сотни долларов за право приехать в этот отель и попить ее. – Он поднял свой стаканчик и по-русски произнес короткий насмешливый тост: – Здоровье !
Помедлив еще несколько мгновений, я налил полстакана и тоже поднял его. Это было похоже на бледную смесь воды и молока. Я одним глотком выпил ее. Она была очень холодной, солоноватой и оставляла металлическое послевкусие.
– Эти молодые американцы, с которыми я вынужден здесь работать, они не пойдут пить эту воду. Они открывают свои синие пластиковые бутылки, пьют воду, произведенную на фабриках. Чистота и здоровье!
Он допил остаток воды, затем налил еще один стаканчик. Он взял его с собой, и мы вернулись в офис. Я не стал брать воду. В этом я был заодно с его молодыми американскими коллегами.

Цель всего этого

Мы вернулись в тихую комнату и плотно закрыли дверь. Татаров вновь надел бейсболку NYC Yankees, а я снял пластиковую каску. У меня была масса времени, чтобы подготовить следующий вопрос. Наши голоса вновь были искусственно нейтрализованы.
Один-единственный вопрос быстро превратился в серию.
– Профессор, – спросил я, – а кто все эти люди? Что они тут делают? Почему это – суверенная американская территория? Что именно здесь происходит?
– Что именно? Это интересная концепция, и смогли бы вы ее выстроить таким образом, чтобы каждый факт мог быть точно установлен? Какова точная длина побережья Австралии? Насколько велико облако? Вам, конечно, известна теория хаоса. Точность относительна и поэтому не важна, пока не будет количественно измерена. Что же касается того, что здесь происходит, как вы выразились… Допустим, мне известно, что, пока я был здесь, между некоторыми из этих людей завязались некие отношения. Насколько точны  человеческие отношения? Двое людей внезапно получили отпуск по причинам, которые я так и не выяснил, но, вероятно, из-за того, что что-то происходило, согласно с вашей приблизительной  фразой. Вы имеете в виду, что хотите знать, чего они на самом деле стремятся достичь, какие методы и процедуры используют…
Он начал медленно откидываться назад, принимая свою любимую позу для размышления вслух. Его веки опустились. Голос его оставался чистым, ровным, речь лилась быстрым потоком. Я расслабился, зная, что истинный ответ будет похоронен где-то в гуще его рассуждений и что я, вероятно, не пойму его ни сейчас, ни даже вскоре после этого, и мне придется тщательно изучить запись, полагаясь на свою интуицию.
На этот раз я сосредоточенно внимал всему, что он говорил, надеясь услышать подсказки. Не хотелось снова быть пойманным на недостатке внимания.
Шли минуты, словесный поток не иссякал. Было интригующе и непросто быть там, слушая, как блестящий, хотя и странный ум фонтанирует мыслями. Они блуждали среди десятка разных тем, на первый взгляд смежных, ведущих одна к другой, но ни одна из связей не была очевидна для меня, пока я не услышал, как он их устанавливает.
Затем я внезапно насторожился.
Татаров говорил:
– …по этой причине Интернет по своей природе неконтролируем, что является ключом к его силе и объясняет его привлекательность. Естественно, я должен напомнить вам о дилемме Платона, касающейся всеобщей грамотности. Дилемма Платона, очерченная в те давние времена, соответствует нашей сегодняшней дилемме.
Аналогия близка: Интернет является или же скоро будет универсальным. В частности, люди здесь изучают программное обеспечение для социальных сетей, появление которых я давно предсказывал, и о которых предупреждал несколько лет назад, и чей быстрый рост мы сейчас наблюдаем.
Более двух тысяч лет назад Платон утверждал, что грамотность изменит образ мышления людей, ослабит их память и здравый смысл, переместит власть от просвещенной элиты к популистской массе и, следовательно, окажет негативное влияние на социальный порядок. Его наставник Сократ опасался, что всеобщая грамотность будет способствовать появлению мудрости среди людей, которые изначально не были мудры, но лишь обладали информацией. Платона также интересовали социальные последствия – что в таком случае может быть написано и что люди будут делать с письменной информацией, которую они могут прочесть. Он утверждал, что как когнитивные, так и социальные последствия изменят социальный статус-кво и принесут власть тем, у кого нет мудрости, чтобы править народом. Это точная, согласно вашему выражению, точная проблема  растущего на глазах Интернета, открытого для всех.
Социальные сети сейчас существуют как полускрытые, но вездесущие слои общества. Таким образом, эти сети имеют подлинную социальную ценность и обладают подлинной привлекательностью. Открытый диалог уже ведут сотни тысяч равных голосов. К этому времени в следующем году число людей, пользующихся социальными сетями, будет исчисляться миллионами. Я полагаю, что в конечном итоге большинство людей в мире будут общаться друг с другом. Для меня это крайне важное социальное явление. Свобода выражения демократизируется.
– Однако люди, с которыми я работаю, видят это иначе. Для них диалог между голосами равной, не поддающейся проверке ценности представляет собой фундаментальный сдвиг в природе и использовании фактов, а также того веса, который мы должны придавать якобы имевшему место факту. Для обычных людей мнение явно более привлекательно, чем сообщение голых фактов, и имеет свою собственную динамику.
Пока Татаров говорил, я начал делать записи. Когда я стану анализировать их, мне потребуются ключевые слова. Его речь ускорялась, торопливо пробегая мимо меня.
– До того как появление социальных сетей повлияло на реальный мир, такие вещи, как идеи, предрассудки, принуждение, теории, анализ, послания любви, противоречия, шутки, угрозы, оскорбления, обещания и так далее, были монологическими. Иными словами, до сих пор лишь относительно небольшое число людей, самозваная, но умная элита, имели доступ к средствам распространения информации.
Это были художники, писатели, журналисты, философы, ученые, политики и так далее. Немногие говорили со многими. Тем самым они помогли сформировать общество, в котором жило большинство. Теперь благодаря Интернету многие свободно говорят со многими. На смену фактам  пришли мнения . Они не опосредованы и поэтому податливы, изменчивы.
Это то, что здесь говорят. Для них это возможность взять под контроль мнение, отбросить факты, подвергнуть сомнению и, следовательно, изменить воспоминания. Отвечаю на ваш вопрос. Именно этим они и занимаются. Они меняют то, что многие люди помнят как прошлое, и намереваются повлиять на будущее. Я говорю за них, поймите это, а не за себя. Я не один из них. Я здесь лишь для того, чтобы решить эту гипотезу. Для меня это абстрактный вызов, хотя и отвратительный.
– О, вот вы как говорите!
Он открыл глаза и подался вперед. И даже снял с головы бейсболку.
– И скажу еще больше. Но сначала пообедаем.

Встречные вопросы

Мы пошли в столовую. Несколько молодых оперативников, которых я видел ранее, уже были там. Одни стояли в очереди к окнам заказов, другие уже сидели за маленькими столиками и ели. Как только мы с Татаровым вошли, гул голосов слегка поутих, но тотчас возобновился. Мы с Татаровым встали в очередь к окнам заказов, ожидая, когда те освободятся.
Вскоре мы с ним остались единственными в очереди. Окна заказов были автоматизированы. Татаров заказал чизбургер, приправу, бекон, картофель фри, салат, соус «Тысяча островов» и, немного подумав, диетическую пепси. Я изучил часть меню, утверждавшую, что это французские блюда, и ввел цифры для côte de porc, salade sans vinaigrette, картофеля фри, кукурузного хлеба и Fanta Orange. Платить не нужно было. Доставка осуществилась с поразительной скоростью и точностью. От наших основных блюд поднимался пар. Я поискал глазами свободный столик.
– Поедим в тихой  комнате, – сказал Татаров. – Вы хотите поговорить.
– Да, хочу.
Мы вернулись назад через офисы. Оказавшись в тихой  комнате, мы сразу же приступили к еде. Я не собирался возобновлять интервью, пока мы оба не отдохнем, но мы еще даже не закончили нашей трапезы, когда Татаров взял бейсболку и надел на голову. Он повернул переключатели – акустика в комнате вновь была нейтрализована.
– Вы были в США в день терактов 11 сентября, – сказал он. – Я прав?
– Да, но откуда вы?..
– Вы были в Нью-Йорке?
– Сначала расскажите мне, откуда вам известно, что я был в Штатах, и почему вы хотите, чтобы я это подтвердил.
– Значит, вы были в Нью-Йорке. Я тоже был там.
Я проглотил кусок, который пережевывал.
– Нет, в то утро я был в Шарлотте, Северная Каролина. А точнее, я был в только что взлетевшем самолете. – Я вкратце описал короткий, но тревожный полет в Колумбус, штат Огайо.
– Понятно… я так понял, что вы видели несколько атак.
– Поняли от кого?
– От людей здесь, которые тратят кучу денег, чтобы нанять меня, тех, к которым вы испытываете интерес.
– Что им известно обо мне?
– Вы бы удивились, узнав это. Они весьма проницательны. Проницательны, разумеется, в том смысле, что они могут узнать все, что хотят знать. Они проницательны и в другом смысле, хотя после рассмотрения их общего понимания реалий мира я должен сказать…
Чувствуя, что вот-вот последует очередное долгое лирическое отступление, я спросил:
– Но что они знают обо мне – или думают, что знают?
– Разрешите мне задать вам несколько вопросов. Вы были свидетелем каких-либо событий того дня?
– Я видел их по телевизору, – сказал я. – Как и все в мире.
– Вы никогда не были в Нью-Йорке?
– Бывал… непосредственно перед 11 сентября и через несколько дней после этого. Но в тот день меня там не было.
– Возможно, они имели в виду именно это. Обычно они не ошибаются относительно таких вещей, но сам день был полон суматохи. Итак, вы наблюдали события по телевизору. Вы были довольны их освещением на телевидении? Тем, как сообщалось об этих событиях?
– Доволен? – Я был потрясен его словами.
– Естественно. Но пока вы смотрели их, сочли ли вы то, что видели, достоверной информацией? Правдой?
Я уставился на свой недоеденный обед. Внезапно мне расхотелось есть.
– Тогда я в это поверил, – сказал я. – У меня не было причин не верить. Но сейчас – я не уверен.
– Верно, – сказал Татаров. – Я полагаю, вы были с кем-то… с женщиной по имени Лилиан Виклунд.
– Откуда вам известно о ней?
– От здешних… сотрудников. То, чего они не знают о событиях 11 сентября и о тех, кто был к ним причастен, невообразимо мало. Проект 11 сентября начался здесь… вот почему они здесь, почему я здесь с ними, почему вы здесь со мной. Это по сути своей попытка властей сохранить и свести воедино то, что известно о фактах того события. По крайней мере, они хотят свести воедино то, что люди помнят  о фактах. Итак, давайте проясним: это правда, что вы были с этой женщиной? Была ли Лилиан Виклунд с вами в самолете, летевшем в Колумбус?
– Нет. Она была пассажиром рейса АА 77, самолета…
– Да, того, что врезался в Пентагон. Конечно, я знаю. Но я не знал, что она была в числе тех, кто был на борту. Я не помню, чтобы видел ее имя. Я бы заметил, будь она там.
– Я считаю, что она была в самолете, но я не смог найти абсолютных тому доказательств. Другого объяснения ее исчезновения нет.
– Ее имени не было в списке пассажиров.
– Я знаю.
– Вам известно почему?
– Ее муж сказал мне, что она летела на месте, зарезервированном его департаментом.
– Так вы знаете, кем был ее муж?
– Его имя Мартин Виклунд.
– Вы в курсе, какую должность сейчас занимает Виклунд?
– Когда я встретил его, он работал в Пентагоне, в Министерстве обороны.
– В 2001 году, во время атак, он работал на Северный штаб США в качестве старшего заместителя министра обороны, – сказал Татаров. – Это должность ставила его примерно на третье или четвертое место в списке лиц, имевших право на принятие стратегических решений после президента. Но потом он сменил род деятельности. Два года назад он повторно получил назначение в Министерство внутренней безопасности.
– А сейчас?
– Официально он все еще работает в Министерстве внутренней безопасности, но там всего лишь располагается его офис. Он делает то и это. – Татаров неопределенно махнул рукой, указывая на комнату, в которой мы сидели, включая здание, в котором мы были, включая анклав США, в котором мы находились. – В настоящее время он главным образом занят вот этим.
Я удивленно уставился на Татарова.
– Вы хотите сказать, что он тут главный?
– И я, и он.
– Он сейчас здесь?
– В данный момент нет. На этой неделе он находится в Вашингтоне. Я не знаю, когда он вернется. Некоторые здесь говорят, что он готовится к чему-то большему. В один прекрасный день он намерен баллотироваться в президенты.

Три объекта

Мы отодвинули тарелки с остатками еды, допили безалкогольные напитки. Побросав одноразовые тарелки и столовые приборы в мусорное ведро, Татаров пошел в туалет. Вернувшись, он обнаружил пластиковый стаканчик с мутной водой из бювета и поставил его на стол перед собой. А также вновь надел на голову бейсболку.
– У вас есть ко мне еще вопросы? – спросил он.
– Только один. – Я вспомнил, что поводом для интервью послужил краткий профиль Татарова для школьного журнала. Большая часть того, что мы до сих пор обсуждали, не подходила для этих целей.
– Я хочу спросить, профессор, что вы здесь делаете? Похоже, вы отказались от гипотезы, которая вдохновляла вас на протяжении всей вашей жизни. Вряд ли причиной этому одни только деньги. Сфера ваших интересов всегда находилась на более высоком уровне. Какова ваша роль здесь и какой вклад вы вносите в этот проект?
– Я поменял одну гипотезу на другую. Пелерен вечен, имманентен. – Татаров слегка прижал ладонь к выцветшей, потертой обложке своей амбарной книги. – Гипотеза Пелерена переживет меня, но я никогда не брошу своего старого противника, и скоро моя работа здесь будет закончена. Тогда я вернусь в свой маленький перегретый офис в Институте Куранта и продолжу ее.
Так чего же, спросите вы, с вашим стремлением к точности, я достигаю? Гипотеза, над которой они здесь бьются, является социальной. Они хотят изменить саму реальность событий, с которыми не согласны, окружая их ложными фактами по их собственному выбору. Моя работа состоит в том, чтобы вывести теорему, которая доказывает, что гипотеза верна – я почти завершил ее. Мы обсуждали теорему Томаса, которую я использую в качестве шаблона…
Мне было трудно следить за ходом его рассуждений, но в конце концов я привык к его отступлениям, его дискурсивному подходу ко всему, его отвлекающей манере. Я пытался оставаться с ним на одной волне, позволяя его идеям скользить мимо меня и производить общее впечатление, чтобы хотя бы в общих чертах уяснить для себя, что же кроется за всем этим. Наконец все начало проясняться.
– Я пишу код для их компьютеров, – продолжал Татаров, – разрабатываю алгоритмы, излагаю машинным кодом то, каким образом они пытаются понять этот мир. Я постоянно осознаю их недостатки… они озабочены реальностью, но не видят разницы между бутылкой искусственной минеральной воды и водой из многовекового источника. Что здесь настоящее, а что имитация? Что мы предпочитаем? Они видят, как новые социальные сети распространяются по всему миру, и они будут использовать эти программы в своих целях, чтобы создать то, что они считают подвластной им новой реальностью.
Они верят в интерпретации, а не в сухие репортажи. Они хвалят мнения, но презирают факты. Они говорят о действиях, тогда как они просто-напросто замечают последствия действий других людей. Им кажется, что ложная реальность имеет такие же ощутимые последствия, как и правда, не лучше и не хуже. Они как будто спрашивают: а в чем разница? Два Томаса опознали этих людей сто лет назад. Если ситуации определяются людьми как реальные, они реальны по своим последствиям. Другими словами, интерпретация ситуации вызывает действие. Вы понимаете меня?
– Да, – ответил я, но про себя добавил: лучше, но не совсем.
– Поскольку этих людей интересуют не факты, но последствия, позвольте мне проиллюстрировать разницу. Предположим для этого примера существование объекта, некой реальной вещи. Я назову его Объектом А. Когда мы его видим, держим в руках или внимательно рассматриваем, мы мгновенно создаем две альтернативные реальности. Существует оригинал, Объект А, и наше восприятие его, которое я называю Объектом Б. Эти два объекта могут быть очень похожими, в зависимости от того, насколько хорошо или точно мы его воспринимаем или насколько точно мы интерпретируем то, что видели. Теперь добавим второго наблюдателя. Если Объект А наблюдает более одного человека и у них есть средства для его обсуждения, возникает консенсус. Объект A не изменился, но Объект Б кажется более реальным, более многогранным, более точным.
Он становится более достоверным! По мере увеличения числа людей, которые его видят, держат в руках или рассматривают, сильнее становится консенсус по его поводу. Чем больше предположений по его поводу, тем более многочисленными будут его последствия. Объекты A и Б все еще кажутся очень похожими, но уже начинают расходиться друг с другом.
А теперь давайте обратимся к теме, которая интересует меня больше всего: что случилось с Америкой 11 сентября, пять лет назад. Оба эти объекта, несомненно, присутствуют.
Объект А – это серия событий, которые все видели в тот ужасный день пять лет назад. Кое-кто из нас был достаточно близко, как и я, чтобы стать непосредственными свидетелями некоторых из них. Здание, в котором я работаю, располагается недалеко от Всемирного торгового центра.
Все остальные, подавляющее большинство, в том числе и вы, видели это на расстоянии: телерепортаж или же видео, выложенное в Сети позже. В любом случае эти события можно описать как Объект А.
Объект В очень похож на А, но он состоит из нашей индивидуальной интерпретации увиденного, усиленной взглядами других людей с таким же опытом. Долгое время в Нью-Йорке и во всем мире была только одна тема для разговоров. Она была усилена домыслами и объяснениями, которые быстро пришли из нескольких источников: СМИ, комментаторов, экспертов по авиации и терроризму, но прежде всего действиями и заявлениями властей США. Объект В – это нарратив о событиях 11 сентября, история 11 сентября, которую мы все хорошо знаем. В ней участвуют угонщики с Ближнего Востока, которые приехали в США, чтобы научиться управлять большими самолетами, а затем взошли на борт и захватили четыре лайнера с невинными пассажирами и экипажем.
Некоторые из этих несчастных людей, попавших в ловушку, смогли позвонить своим близким. Угонщики врезались на трех самолетах в важные здания в Нью-Йорке и Вашингтоне, но потеряли контроль над одним из них, когда пассажиры и экипаж отважно решили дать им отпор. Еще до того, как эти ужасные события завершились, виновной была объявлена «Аль-Каида», террористическая организация, базирующаяся в Афганистане. Практически сразу была объявлена война с террором. Вот такая история.
– Все жестокие или ужасные события, происшедшие с того дня в мире за пределами США, а некоторые и внутри их, можно прямо или косвенно проследить до этой теории, этого объяснения, этого следствия.
– Поскольку Объект A и Объект В очень похожи, большинство людей считают, что В представляет собой то же, что и A. История заканчивается, потому что больше добавить нечего. Объекты A и B внешне похожи друг на друга. Люди черпают утешение в том факте, что существует некое объяснение травмирующих событий, произошедших у них на глазах, событий, которые, как они точно знают, действительно имели место. Люди действительно погибли, самолеты действительно врезались в здания, три огромных здания действительно рухнули, а четвертое серьезно пострадало.
– Но есть еще Объект C. Мы еще не упоминали Объект C! Он состоит из необъяснимых аномалий в истории 11 сентября, всяческих нестыковок и несоответствий, неразгаданных тайн, бойкой лжи, недостающих или ошибочных свидетельств, нарушения научных принципов, отказа обсуждать вопрос после того, как он был произвольно объявлен закрытым.
Таких несоответствий слишком много, чтобы их игнорировать. На каждом шагу в истории 11 сентября есть сомнения, или же вопросы, на которые нет ответа, или простые логические пробелы. Вы сами заметили большинство из них. Такое количество сомнений, бесспорно, означает, что Объект B больше не может служить убедительным объяснением Объекта A. В конце концов, эти два объекта не совпадают. То, что мы видели своими глазами, невозможно объяснить, если мы не готовы переосмыслить все, что привыкли считать само собой разумеющимся о демократически избранном правительстве, стоящем во главе развитой и цивилизованной нации.
Для большинства людей это означает пересмотр реальности, к которому они не готовы. Таким образом, всем известная история 11 сентября, объект В, остается для них единственной реальностью – или почти ею.
Объект C, при всей убедительной аргументации экспертов, мнении инженеров, специалистов в области авиации, психологии, доказательств, методов сноса и так далее, дискредитирован властями.
Эти власти утверждают, что рассказанная ими об Объекте В история не только правдива, но и досконально изучена ими и теперь является окончательной. Дело закрыто, потому что они его закрыли. Большинство людей с этим согласны. Однако Объект C продолжает выдерживать спокойную и логичную проверку: наука хороша, аргументы убедительны, все соответствует свидетельствам. Но из-за вызываемых сомнений он больше не похож на Объект А. Объект В не пострадает от фактов, потому что он вовсе не о фактах. Объект В – это миф, но это все, что есть у большинства людей; все, что хочет иметь большая часть мира. Ложь заменила реальность, и теперь мы живем с последствиями этого.
Татаров внезапно подался вперед, удивив меня. Ножки его стула со стуком опустились на пол.
– Это то, что я хочу сказать, – произнес он.
Все своим видом давая понять, что разговор окончен, он встал, быстро прошел через всю комнату и отключил устройство поглощения звука, вернув наши голоса в нормальное состояние. Затем открыл ящик на своей стороне стола, полез внутрь, потянул что-то и через мгновение достал USB-накопитель.
– Вот обещанная запись нашей с вами беседы. Ее расшифровка – ваша личная ответственность, но благодаря тому, что вы сказали, я знаю, что вы будете точны. Мне не нужно будет ее проверять или одобрять. Но хочу предупредить заранее: если вы процитируете в своей журнальной статье или где-либо еще то, что я сказал о настоящем характере деятельности этого места, я буду отрицать все до последнего слова. Вы также можете подвергнуть себя личному риску. Конечно, не с моей стороны. Люди, стоящие за этим начинанием, опасны и безжалостны. Возможно, вы уже знаете, что это верно в отношении мистера Виклунда. Поэтому ко всему, что связано с этой встречей, вам следует относиться с максимальной  осмотрительностью. Я бы даже советовал вам никому не упоминать о том, что мы здесь встречались. Это ясно?
– Конечно, – сказал я. – Спасибо, профессор Татаров.
– Не благодарите меня. Делайте, что я говорю. Желаю вам хорошего дня.

Глава пятнадцатая

Сейчас 

Лондон в Лондоне

Я снова был в Лондоне, чувствуя себя инородным телом сильнее, чем когда-либо. Город, где родился я и мои родители, где я ходил в школу, где нашел свою первую работу, где встретил своих первых подружек и где, в конце концов, познакомился с Жанной, моей нынешней спутницей жизни, – этот город показался мне чужим.
Мне всегда казалось, что я хорошо знаю Лондон, хотя, конечно, он должен был измениться с давних дней моего детства и юности, и я это принимал. Изменения становятся очевидными только тогда, когда вы уезжаете и возвращаетесь лишь через какое-то время. Таким я увидел Лондон, прожив несколько лет в Шотландии.
Теперь на каждой улице в центре Лондона, какие я раньше знал, были лежачие полицейские, дорожные полотна были сужены, чтобы машины, такси и автобусы двигались медленнее. Между крупными или социально значимыми зданиями высились огромные бетонные или стальные блоки, поставленные между ними и дорогой. Рядом с парочкой зданий я заметил даже мешки с песком, как будто ожидалась воздушная тревога или внезапное наводнение. На всех транспортных мостах через Темзу имелись барьеры, отделяющие автомобили от пешеходов. У входа в каждое крупное офисное здание или сразу за его дверями были вооруженные охранники, с броской надписью «столичная полиция» на груди и спине. Они стояли неподвижно, как манекены, на видном месте, с автоматическим оружием в руках.
Эти охранники были одеты в пуленепробиваемые жилеты, шлемы и защитные очки, с дополнительными средствами устрашения – телекамерами, химическими спреями и ночными дубинками, а также непонятными электронными штуковинами, угрожающе свисающими с их ремней.
На улицах Лондона не было видно полицейских, но их бронированные машины медленно патрулировали главные районы Вест-Энда, Сити и Докленда. Камеры видеонаблюдения были повсюду: в вестибюлях и коридорах офисных зданий, в каждой гостинице, в больших магазинах, на каждом этаже и в каждом отделе магазинов поменьше, на углах улиц, высоко на зданиях, на стенах переходов на станциях метро, они незаметно скрывались внутри куполов из темного стекла в автобусах, такси и вагонах поездов.
Квазиуспокаивающее чувство, что они здесь для того, чтобы защитить меня, что они не нацелены на меня, исчезло еще двадцать пять лет назад – на самом деле камеры и пистолеты были нацелены именно на меня , потому что были нацелены на всех, и как и мне, каждому было что скрывать, пусть даже нечто маленькое или невинное.
Во время этой последней поездки в Лондон я попросил компанию поселить меня в отеле, а не в квартире, и для меня нашли номер в недавно открывшемся отеле недалеко от Кэмден-Тауна. Я приехал туда на такси прямо из аэропорта. Я нашел свою комнату, бросил сумку, принял душ и поехал через внутренний Лондон, чтобы быть в офисе к середине дня.
Миранда Хамид, все еще мой редактор-заказчик, сообщила мне, что у нее есть для меня новая работа, причем с денежными премиями за своевременное выполнение и щедрым денежным пакетом на дорожные расходы и проживание, но такая, которая потребует от меня на несколько дней выехать из страны. Я поговорил с Жанной и собрал дорожную сумку.
РАССКАЖЕТЕ БОЛЬШЕ О РАБОТЕ? – написал я Миранде, пока ехал в Лондон.
Она тотчас написала в ответ:
ПОКА НЕ МОГУ. ЗАХВАТИТЕ СВОЙ ПАСПОРТ.
Я набрал: ВСЕГДА СО МНОЙ.
Это был конец нашего разговора.
В самом офисе практически ничего не изменилось, хотя на этот раз мне пришлось представиться и зарегистрироваться у главного входа в здание. Их мерой безопасности была процедура идентификации, включавшая взятие образца крови из большого пальца, что я счел нарушением моего личного пространства, но прагматично подчинился. Человек в дверях узнал меня и обратился ко мне по имени, как и много лет назад, но проверка все равно продолжилась. В конце он вручил мне ламинированную карточку того же размера, что и кредитка, с электронной полосой и машиночитаемым кодом.
– Теперь с этим можно пройти пограничный контроль где угодно за пределами ЕС, – сообщил он.
– Но я живу в ЕС.
– Никто не идеален.
Он пробормотал это с хмурой миной, и я понял, что он не шутит. Я положил карточку в карман и двинулся дальше.
На пятнадцатом этаже царил хорошо знакомый мне хаос. Я прошел в зал заседаний, где как раз заканчивалось редакционное совещание. Когда я вошел, несколько моих коллег кивнули мне в знак приветствия, но я сел на стул сзади и сидел молча, не вступая в разговор. Они обсуждали специальный выпуск на три месяца вперед, приуроченный к конференции по фьючерсам и сопутствующей научной выставке в Претории. Это меня не касалось, иначе Миранда позаботилась бы о том, чтобы я был там на протяжении всего заседания.
Она сделала мне знак оставаться на месте, хотя другие сценаристы и их помощники уже разошлись.
– Здесь все информационные документы, – сказала она без всякой преамбулы, протягивая мне жесткую папку с блестящими обложками. Внутри было всего пять листов, но на каждом были напечатаны несколько читаемых кодов, связывающих меня с… с чем бы это ни было.
– Миранда, куда вы меня отправляете и что мне нужно знать, прежде чем я туда доберусь?
– Загрузите из файла информацию о рейсе и посадочные талоны, – сказала она. – Вы поедете в Филадельфию. Вы в курсе таких вещей, как конденсаторы для хранения энергии? Сверхбыстрые материалы?
– Нет, но могу выяснить.
– Вот и займитесь. Все загрузки посвящены этому. Ваш контакт в Университете Престелла – некий доктор Руфус Шлабен, специалист в области материаловедения и наукоемкого машиностроения. Он специализируется по металлам, видимо, один из лучших экспертов в США. Вы с ним не встретитесь, но он организовал для вас посещение одного интересного места. Кто-то другой отвезет вас туда. Вам нужно будет лишь забрать рекомендательное письмо от его отдела. Мы пока не знаем всей истории, но в разработке суперконденсаторов с быстрой разрядкой только что произошел прорыв.
– Вы упомянули некое место. Это далеко от университета?
– Вы поедете за пределы Филадельфии, на базу ВМС США. В дорожные расходы включена стоимость ваучера на аренду автомобиля в Аламо.
– Это охраняемая зона?
– Понятия не имею. Вас беспокоят меры безопасности?
– Почему там задействованы ВМС США?
– Там есть некий корабль… возможно, они проводили какие-то испытания. Мы опубликуем эту историю на следующей неделе, поэтому, если вы отправите ее нам по электронной почте, это будет здорово, но если в ней будет что-то большее, чем мы знаем на данный момент, мы можем подождать до вашего возвращения.
– Спасибо, Миранда.
– Не за что.
Я взял папку и вышел. Еще находясь внутри здания, я подошел к доске указателей рядом с лифтами и нашел название и этаж кинокомпании, на которую, по ее словам, работала Джей. Их офис располагался на двенадцатом этаже, поэтому я спустился на три этажа ниже и отправился на поиски. Я сразу увидел вход в приемную, но перед дверью поставили деревянный барьер. Сам офис был закрыт на замок. Я нашел сотрудницу здания и спросил, что случилось. Она сказала мне, что они прекратили свое существование.
Они закрылись. В прошлом месяце.
Я пошел в свой отель.

Техас в Лондоне

Много лет назад, когда мне было чуть за двадцать, я отправился в отпуск, в поездку по США. Я путешествовал в поездах и на машинах, иногда один, иногда с друзьями, иногда с людьми, с которыми познакомился в дороге. Я провел вдали от дома около полутора месяцев, но пребывание в Штатах возбуждало и заряжало энергией. В Америке мне нравилось все: люди и их удивительный диапазон взглядов на жизнь, пейзажи, чувство свободы, ощущение, что все возможно. Это было лучшее время в моей жизни.
В какой-то момент, ближе к середине последней недели, когда я уже начал думать о доме, я сидел в машине с молодой женщиной, с которой недавно познакомился, пересекая западную часть Техаса от границы с Нью-Мексико в сторону столицы штата, города Остин. Солнце нещадно палило. Впереди оставалось еще более трехсот миль пути. Шоссе было прямым, ландшафт – серым и каменистым, с огромными плоскими холмами, мрачно высившимися с обеих сторон дороги. Горячий ветер поднимал вихри пыли. Через равные промежутки дороги, где поодиночке, где группами, кивая вверх-вниз темными головами, стояли нефтекачалки, высасывая из земли «черное золото». Перспектива долгого, утомительного пути угнетала, а солнце уже садилось. Мы приехали в небольшой городок под названием Пекос, где, увидев мотель с пристроенным к нему стейк-хаусом, остановились и сняли комнату.
Ресторан был веселым, шумным местом, в динамиках без перерыва звучало традиционное кантри. Электрогитары, электрические скрипки и народные голоса. Около половины столов и кабинок были заняты. За соседним с нами столиком за ужином собралась веселая молодежная компания из шестерых человек.
Женщины, все как одна красавицы, дружно смеялись. Трое парней явно были рады их обществу, они много улыбались, но мало говорили. Все трое были в рабочей одежде, с платками на шее, в пыльных джинсах и кожаных сапожках на каблуках, ковбойские шляпы лихо сдвинуты на затылок.
Женщины были одеты для вечеринки. Я пробыл в Техасе почти неделю и не видел в этих людях ничего необычного. Долгая поездка на машине вызвала во мне некое оцепенение, и я сидел, тупо глазея на компанию за соседним столом. Я задавался вопросами об их жизни: каковы были их надежды и чаяния, где они жили и работали, как познакомились друг с другом, какие сюрпризы преподнесет им будущее. Мне как будто на миг открылся мир, в котором я никогда не буду играть никакой роли, как бы сильно мне этого ни хотелось, хотя, привлеченный их добродушием, их приветливыми манерами, я все-таки в течение несколько мгновений сумел прикоснуться к нему.
Вернувшись в номер мотеля с включенным кондиционером, мы какое-то время смотрели телевизор, какое-то время читали, какое-то время разговаривали. Из-за удушающей ночной жары на улице мы оказались в ловушке номера. Вечер тянулся медленно. На автостраде движение было редким, но всякий раз раздражало, когда мимо грохотал большой грузовик. На автостоянку то и дело въезжали машины либо уезжали прочь. Двери открывались и закрывались, и из них на мгновение доносилась музыка.
Мне удалось слегка расслабиться, лежа на полу, в самой прохладной части комнаты. Я закрыл глаза и представил себе сказочный Американский континент, простирающийся от меня во все стороны, загадочный, странный, полный мест, в которых я никогда не побываю и о которых даже никогда не услышу, величайшая из стран, идеалистичная, свободная, страна возможностей и надежды. Тогда я остро ощутил ограниченные ожидания моей собственной жизни в Британии, близкие горизонты, старые традиции, замкнутую культуру. У меня возникло искушение остаться в США подольше, увидеть здесь больше, пока еще это было возможно.
Поздно вечером я пошел в ванную, выходившую окном на задний двор. Окно можно было открыть, поэтому я высунулся наружу, чтобы ощутить насыщенный запах кедровой пыльцы, послушать неистовый стрекот незримых насекомых. Я смотрел на территорию за мотелем. Наступила глубокая ночь, но между низкорослыми, уродливыми кустами, что росли за зданием, неподвижная летняя влажность высоких равнин Техаса лежала, как болотная вода. Тишина очаровывала. Огни главного здания где-то сбоку от меня частично освещали территорию. Я разглядел длинный ряд мусорных баков – некоторые набиты до отказа так, что крышки на них не закрывались, – брошенный автомобиль с заржавленным кузовом, без колес и с выбитыми окнами, а за ним другой покореженный грузовик, ржаво-коричневый, грязный, непригодный для использования, вросший колесами в землю. Рядом валялись несколько деревянных шестов, сваленных в кучу, моток колючей проволоки, россыпь битого стекла. Казалось, будто здесь никого не было вот уже многие месяцы, заброшенная, всеми забытая зона.
Впервые в жизни я испытал острое чувство культурного шока. Это был совершенно не мой мир. Я не только был не в состоянии понять или когда-либо разделить жизнь тех молодых техасцев в стейк-хаусе, меня окружал огромный, голый и столь же чуждый мне ландшафт. Моим единственным спасением была машина и присутствие человека, с которым я путешествовал. Движение вперед было для меня хрупкой связью с нормальностью, способом постижения реальности через горящую страну чужих мыслей и мнений.
Десятилетия спустя – уже в наши дни – я очутился в современном многоэтажном отеле в Кэмден-Тауне, выбранном для меня личной помощницей Миранды, менее чем в полумиле от того места, где я родился.
В номере было чисто и свежо, слабо пахло полиролью и новыми простынями. Здесь были встроенные светильники, которые я мог запрограммировать так, чтобы они реагировали на мои движения, когда я шел из одной части комнаты в другую, и воздуходувка. Ее я мог направлять вверх или вниз, но не мог выключать совсем, по моему усмотрению она наполняла комнату теплым или прохладным воздухом. Номер был обставлен легкими, эргономичными скандинавскими креслами, письменный стол был предназначен для портативного компьютера или планшета, имелась точка зарядки для телефона. Имелся также мини-бар с пивом, виски и джином, водой в бутылках, пакетиками ореховой смеси и швейцарским шоколадом. Рядом с кроватью стояла ваза с букетом цветов и лежали три конфеты в обертках. Написанная от руки записка от кого-то, кто именовал себя моей горничной, просила меня связаться с ней или ее начальником, если у меня возникнут какие-либо жалобы. Таковых у меня не было. Комната казалась идеальной. Мою горничную звали Тала.
Я позвонил Жанне, и, пока сидел на краю постели, мы поговорили несколько минут. Затем я включил свой ноутбук, подключил его к гостиничному Wi-Fi, проверил электронную почту и интернет-сайты – новостные и научные, которые я регулярно посещал. И, наконец, я встал и подошел к окну.
Шторы, изготовленные из плотного материала, требовали определенных усилий для открывания, они были снабжены хитроумной системой веревочек, и можно было только гадать, как ими пользоваться. У меня сложилось ощущение, что открывать шторы не рекомендуется. Само окно имело металлическую раму и двойное остекление – его можно было приоткрыть до узкой щели, но не настолько, чтобы в него можно было пролезть. Я чувствовал, как прохладный воздух веет мне в лицо, слышал знакомый лондонский шум машин. Я придвинулся вперед, глядя вниз, на землю – моя комната располагалась на четвертом этаже в задней части здания, так что мне было хорошо видно, что там внизу – внутренний двор или колодец, окруженный зданием отеля и другими постройками рядом и позади него. Единственный свет попадал сюда от нескольких комнат с видом на колодец. Ряд больших горизонтальных вентиляторов, установленных в вентиляционных отверстиях в кирпичных стенах, вращал лопастями с постоянным гулом. Из одной стены выходила серая металлическая труба и вела вверх, в темноту.
Какая-то колесная тележка, прижатая под углом к стене, где располагался мой номер. Кем-то брошенный запутанный клубок проводов и кабелей. Что-то большое, накрытое брезентом. Мне была видна широкая входная арка со стальными воротами – в данный момент она были закрыты, образуя барьер. Я предположил, что, будучи открытыми, они обеспечивали доступ служебным машинам. Во дворе выстроился ряд контейнеров для промышленных отходов, а вокруг них на земле валялись груды сплющенных картонных коробок.
Я вновь ощутил то чувство изолированности, которое испытал много лет назад, точно так же стоя у окна в задней части мотеля в Техасе. То, что находилось там, внизу, было скрыто от мира, даже от большинства людей внутри здания. Да и кто захотел бы взглянуть, кого волновали такие места? Это было инопланетное пространство, кусочек более низкого, утилитарного мира брошенного хлама или вещей, оставленных, чтобы позже увезти на свалку. Меня отталкивала его темная пустота, скрытая там, в самом центре отеля. Но она же заставляла меня чувствовать, что в моем сердце тоже есть пустота, что я пришел из ниоткуда, что я повсюду чужой, что, где бы я ни был в тот момент, я не являлся частью этого места.
Я шагнул прочь от окна, с силой потянул створку, чтобы захлопнуть (сопротивление петли высвободило небольшую струйку пыли и тонкого песка), кое-как задернул шторы и вернулся в модернистскую анонимность гостиничного номера. Здесь я был всего в нескольких минутах ходьбы от бывшего дома моих родителей, где родились мы с братом Солом. Если и было где-нибудь на планете место, которое я мог назвать своим домом, то только здесь – именно эта часть Лондона. Допустим, я выйду из отеля и пойду туда… уже через десять минут я буду стоять у дома, еще пять минут, и я увижу первую свою школу, в которую пошел, когда мне исполнилось пять. Я знал, что оба здания все еще там, потому что во время другой поездки в Лондон пару лет назад я проверил, и они оставались более или менее такими, какими я их запомнил. И все же чувство отчуждения было реальным, с той же психической пустотой, как тогда в Пекосе, на западе Техаса.
На следующий день я вылетел из лондонского Хитроу в Филадельфию.

Глава шестнадцатая

Тогда: 2006–2011 гг. 

Реальность

Когда я вышел из тихой комнаты в водолечебнице, никто не задал мне никаких вопросов, не потребовал проверить мой паспорт, посмотреть визу, узнать мои дальнейшие намерения – да что угодно. Они едва подняли глаза, чтобы посмотреть, как я ухожу. Чарльза К. Ялдинга нигде не было видно. Я подошел к двери, через которую вошел, и, открывая ее, не забыл воспользоваться значком.
Мои уши все еще были заложены. Я напряженно сглотнул, чтобы сбросить напряжение. Со стороны полуострова Коуэл дул ветер. Я зашагал по тропинке, беспрепятственно миновал пограничный пост и направился в деревню. Я был ошеломлен, мои мысли были все еще заняты тем, что говорил Татаров.
Добравшись до прибрежной дороги у старой набережной, я внезапно понял, что все еще держу желтую каску за эластичный ремешок для подбородка. Я не сразу вспомнил, откуда она у меня.
Я нашел урну и выбросил в нее каску. Значок гостя я сохранил.
Я позвонил Люсинде на мобильный. Через двадцать минут она забрала меня. Была вторая половина дня, и поэтому мы поехали к паромному терминалу и стали ждать следующей рейс. К вечеру мы вернулись в Эдинбург. Я переночевал в ее гостевой спальне и к концу следующего дня уже был дома в Лондоне.
Интервью с Татаровым состоялось в конце лета 2006 года. До конца второго президентского срока Джорджа Буша оставалось чуть больше двух лет. С момента терактов 11 сентября прошло пять лет. С точки зрения прямой реакции Америки на события 11 сентября и их последствий, это был относительно спокойный год. Катастрофа осталась в прошлом, обсуждение окончено, споры не приветствовались.
В январе 2002 года президент Буш в своей речи о положении в стране охарактеризовал Ирак как часть того, что он называл «осью зла». К тому времени американские войска уже вели боевые действия в Афганистане, который, как говорили, был частью той же самой оси. Официальная история событий 11 сентября была принята почти всеми, и американцы опасались терроризма и агрессии.
В частности, на Западе царило стойкое убеждение, что иракский режим накапливает запасы оружия массового уничтожения. С течением времени эта вера только укреплялась вопреки почти полному отсутствию доказательств. В 2003 году в Ирак были введены американские войска, и Великобритания во главе с Тони Блэром была соучастницей, сфальсифицировав доказательства наличия оружия, чтобы продемонстрировать солидарность с США.
Саддам Хусейн был вскоре свергнут, скрылся, в конечном итоге был пойман, а затем казнен. Оружие массового поражения обнаружено не было.

Три сценария (1)

Я – писатель. Благодаря моим двум коротким интервью с Татаровым Брайан Клермонт предложил мне за написание сценария более чем приличную сумму денег. Я написал его, и он заплатил. Затем я его переписал, потом переписал еще раз, а потом как минимум еще три месяца вносил в текст исправления и дополнения.
На протяжении всей этой работы я не мог забыть реального Татарова и то, что мы обсуждали: все эти интересные, путаные, отвлеченные блуждания по завораживающему лабиринту его ума.
Возможно, ради этого первого сценария я должен идентифицировать мой разговор с Татаровым как Объект А.
Надеясь укрепить свой авторитет режиссера и продолжить работу над еще одним фильмом о трагедии 11 сентября, Клермонт хотел, чтобы фильм о Татарове можно было продать массовому дистрибьютору, а значит, и массовой аудитории. Примерно за это он мне и заплатил – за банальную романтическую комедию, каковую в итоге и получил. Однако мы с ним разочаровались друг в друге, и Клермонт заказал у других сценаристов новые редакции и в конце концов получил то, что хотел. Фильм, снятый по этому сценарию, можно охарактеризовать как Объект В.
Однако был и подтекст – где-то в пространстве между Клермонтом и мной, над нами, вокруг нас витало множество неозвученных мыслей. Главными среди них были мои подозрения относительно того, над чем на самом деле работали эти молодые оперативники в американском анклаве на острове Бьют.
Как ни странно, это отчасти походило на то, как я писал сценарий для Клермонта: реалии войны, агрессии, памяти, политических амбиций, как они относились к событиям 11 сентября, которые, как я думал, я в целом понял, подвергались пересмотру другими людьми. Они вносили допущения, изменения, новые акценты, дополнительный материал – все было добавлено людьми, о которых я ничего не знал.
Благодаря сотрудничеству с Татаровым мощь популистского Интернета теперь использовалась ради фальсификации истории. Народный язык стал преобладающим. Это тайное знание, известное мне и Клермонту, было Объектом C.

Три сценария (2)

В течение трех дней после возвращения из Шотландии я должен был отправить биографическую справку о Татарове в журнал «Пи и Математика», который заказал у меня материал. Мои мысли все еще вращались вокруг того, о чем говорил Татаров, причем говорил так долго и подробно, что мне было трудно отфильтровать его речи и сосредоточиться на том, чего от меня ждали.
Я просмотрел четыре последних номера журнала, присланных мне редактором в качестве образцов. Меня восхищал искренний, добродушный подход многих авторов. Каждый выпуск содержал ряд математических задач и головоломок. Вопросы различались по сложности, так что ученик любого возраста мог найти для себя некую отправную точку. Редакторы прекрасно знали, как, впрочем, и я, что большинство подростков, которым учителя давали почитать это журнал, вряд ли обладали естественными способностями к математике, но остроумный стиль изложения и продуманная подача математических понятий придавали изданию привлекательность. Вместе с тем такой неформальный искренний тон был явно по душе и тем подросткам, которые действительно любили математику и увлекались ею.
Я превратил свою статью в краткий биографический очерк о Татарове, изобразив его как одного из ныне живущих мэтров математики, опираясь на странные фрагменты высказанных им идей, которые я нашел в записи. В основном, однако, я переработал и включил в эту новую статью часть материала из моей предыдущей встречи с ним. Придать естественную непосредственность моему опусу не составляло труда – как-никак я провел с Татаровым достаточно времени! Я подшучивал над его бейсболкой, над тем, как он пил чай, и так далее.
Хотя материалы для «Пи и Математики» писали и редактировали члены Математического общества со штаб-квартирой в Дерби, фактически его издавал корпоративный издатель научных и деловых журналов в Лондоне. Через несколько недель после того, как я отправил им свой материал о Татарове, ко мне обратился один из тамошних редакторов, и я еще долгое время получал регулярные заказы на новые статьи. В свою очередь, это открыло несколько других дверей в моей карьере. Еще одна вещь, за которую я должен поблагодарить профессора Татарова.

Три сценария (3)

Это был самый длинный и сложный из трех сценариев, к которым меня привел Татаров. Основная трудность заключалась в том, чтобы быть уверенным, что, несмотря на все его лирические отступления, Татаров говорил именно то, что, как мне казалось, он говорил.
Я изучил записи, для начала два или три раза прослушал всю сессию (в которой, кстати, нейтрализующий эффект исчез и наши голоса звучали нормально), затем тщательно все расшифровал и многократно прочитал текст.
Я обнаружил, что, прежде чем приступить к своей речи о терактах 11 сентября, Татаров дал мне несколько ключей.
Территориальный анклав США в Шотландии . Татаров назвал происходящее в старой водолечебнице незаконным и аморальным. Позже он упомянул Патриотический акт США. Этот закон не должен иметь юридической силы за пределами Соединенных Штатов, если только вы не стали жертвой слежки и вторжения в вашу личную жизнь, которые он узаконил. Поскольку старая водолечебница получила статус территории США, на что наверняка было получено согласие британского правительства, здесь, соответственно, действуют федеральные законы США.

Патриотический акт США.  Этот закон был внесен в конгресс через шесть недель после событий 11 сентября. Обширный и сложный документ, и у конгрессменов почти не было времени для тщательного предварительного ознакомления с ним. Огромный размер и сложность документа породили подозрение, что он, похоже, готовился задолго до 11 сентября. Он был принят обеими палатами в течение следующих трех дней без какого-либо серьезного или критического обсуждения и подавляющим большинством голосов: когда он был представлен сенату, против него проголосовал только один сенатор. Он был подписан президентом 26 октября 2001 года.
Название закона является аббревиатурой и обычно печатается заглавными буквами. Вот его полное название: «Сплочение и укрепление Америки путем обеспечения надлежащими средствами, необходимыми для пресечения и воспрепятствования терроризму». Он предоставил властям обширные и широкие полномочия в том, что касалось расследования, слежки и вторжения в личную жизнь граждан. В число новых полномочий входили мониторинг телефонной связи и электронной почты, а также сбор и проверка банковских и кредитных данных. Закон уполномочил ФБР без одобрения судьи выдавать Письма о национальной безопасности. Закон запрещал кому-либо, получившему такое письмо, сообщать другом лицу о его получении.
За первые четыре года после вступления в силу Патриотического акта США было отправлено около четырехсот тысяч таких писем – в результате был вынесен только один приговор, связанный с терроризмом. Большинство американцев, похоже, поддержали этот закон, потому что он был преподнесен им как закон о борьбе с терроризмом, который никак не отразится на жизни простых людей. В действительности Закон давал право вторгаться, обыскивать и арестовывать, как минимум сопоставимое с полномочиями властей любого откровенно полицейского государства, как, скажем, бывший Советский Союз.
В своих монологах по поводу происходящего в старой водолечебнице Татаров несколько раз упоминал Патриотический акт США. Я понял это так, что сам анклав был создан на его основе и что как только зона, включавшая водолечебницу, была отчуждена Великобританией в качестве американской территории, федеральные агенты, которых я видел в этом месте, обладали теми же широкими полномочиями за пределами США, какими они располагали бы и у себя дома. Иными словами, они обретут полномочия вторгаться в личную жизнь людей, не являющихся гражданами США, и, в частности, действовать против сегментов Интернета, находящихся за пределами США. Официально, для не американцев будут существовать правовые гарантии, но они могут быть оспорены в суде, а результат будет отложен в связи с принятием нового типа международного права.
Точность . Почему Татаров так высмеивал мой интерес к точности? Моя дисциплина – это наука, где точность – качество, к которому нужно стремиться. Математики – не естествоиспытатели и склонны описывать высшие достижения своей области в органических терминах, таких как красота, совершенство, изящество, поэзия. И это не чрезмерное преувеличение. Понятия высшей математики часто мимолетны, неосязаемы, уклончивы – они невыразимы, кроме как в терминах других математических идей или существующих теорем, которые сами по себе основаны на смутных следах доказанных гипотез.
Физическая и душевная травма . Татаров довольно подробно описал различие между физической и душевной травмой. В повседневной жизни большинство людей инстинктивно это понимают.
Внезапно я вспомнил чувство острой боли, какую неожиданно испытал, обнаружив, что регистраторы полетных данных и диктофоны почти всех самолетов, угнанных 11 сентября, либо не были найдены, либо были безнадежно повреждены. Это был личный удар, конец надежде, которую я до сих пор лелеял в глубине души. Я знал, что в прошлом практически не существовало авиакатастроф, в которых регистраторы полетных данных либо не удалось обнаружить, либо они были повреждены до такой степени, что извлечь из них информацию не представлялось возможным. Столкновения со зданиями были катастрофическими – сильнейший удар, мощные взрывы, огонь, очевидно, настолько сильный, что сталь светилась вишнево-красным, – но с точки зрения авиакатастроф там не было никаких дополнительных причин для разрушения. Многие десятки других авиакатастроф, столь же ужасающих и разрушительных, не помешали извлечению данных из черного ящика. Запас прочности записывающих устройств рассчитан таким образом, чтобы выдерживать нагрузки такого рода аварий.
(Паспорт одного из угонщиков был якобы обнаружен в развалинах башен-близнецов и рассматривался как важная улика. Эта книжица из картона и бумаги, пронесенная в самолет ее владельцем, каким-то чудом пережила столкновение, взрыв и высокую температуру, в то время как усиленные, жаропрочные металлические корпуса регистраторов полетных данных якобы их не выдержали.)
Вся тема регистраторов полетных данных 11 сентября была откровенной ложью – кто-то сфабриковал доказательства, сфальсифицировал историю. В этой лжи было нечто настолько вопиющее и оскорбительное, что я почувствовал себя оклеветанным ею, травмированным, задетым за живое, говоря словами Татарова.
Социальные сети . В 2006 году, когда я встретил Татарова в старой водолечебнице, феномен социальных сетей был маловажной частью Интернета. В марте того же года был создан Twitter, а Facebook, который ранее был известен только в университетах, переживал первый период своего расширения. Быстро возникали другие интерактивные форумы. Последовавший вскоре их экспоненциальный рост не был ни неизбежным, ни очевидным, но концепция была ясна с самого начала.
Татаров и люди, с которыми он был связан, хорошо осознавали потенциал социальной революции.
Социальные сети – это всего лишь часть процесса коммуникации и по своей сути безвредны, но поскольку они с трудом поддаются контролю со стороны правительства, тоталитарные режимы или элементы внутри них воспринимают их как угрозу. Когда власти жаждут контроля, ими движет желание избежать ответственности за свои действия. Жесткий контроль перемещает их в темные области.
Контроль или его попытки неизбежно ведут к цензуре, которая, в свою очередь, ведет к соблазну манипулирования. Когда мотив злонамерен, факты и известные события перестают быть эмпирическими. Их можно низвести до теорий, подозрений, лжи, якобы имевших место заговоров. Их можно отредактировать. Под сомнение ставится сама история. Ошибки или неверные суждения тех, в чьих руках бразды власти, получают свое оправдание, их неправомерные действия умалчиваются или скрываются от граждан, предрассудки начинают поощряться, воображаемые угрозы рассматриваются как реальные, что способствует развязыванию войн.
Все, что сказал или имел в виду Татаров, напрямую связано с последствиями 11 сентября.
Результатом была война. Войны никогда не начинаются из высоких побуждений, какой бы софистикой они ни сопровождались. Война – самая низшая, самая постыдная деятельность человека. Война – это всегда спор из-за территории и собственности, нехватки воды, нехватки еды, потребностей в минеральных ресурсах, антагонистических политических теорий, религиозного фанатизма, расовых предрассудков, обыкновенной кровожадности.

Лил и я . Они знали о нас. Наши имена были связаны. Мы были участниками событий 11 сентября.
Все это было правдой, но они ошибались в деталях. Им казалось, что они знают все, но всего они не знали. Они сказали, что в тот день мы были в Нью-Йорке. Или что мы были вместе в другом самолете. Они не знали, что Лил находилась на борту одного из уничтоженных самолетов, того самого, на который ее муж, имевший прямое отношение к происходящему, посадил ее в тот день. Это был самолет, о котором они якобы знали больше всего; тот, у которого была фальшивая запись регистратора полетных данных; тот, которому они разрешили войти в закрытое небо над Вашингтоном, округ Колумбия, самое жестко контролируемое и защищенное воздушное пространство в мире.
Это доказывало, что их разведка была не так хороша. Они не знали всего обо мне или Лил. Они плохо работали с деталями. Они облажались. Факты ускользнули от них. Они думали, что могут изменить реальность, но им должно быть понятно, что они не могут этого сделать.

Глубинный смысл . По словам Татарова, молодых людей в старой водолечебнице очень интересовали теракты 11 сентября. По его словам, если они чего-то и не знали о событиях 11 сентября, то лишь каких-то мелочей, которыми можно пренебречь. В этом и заключался смысл их присутствия на острове. Но даже сам Татаров не знал всего. То, что он называл мелочами, на самом деле было пренебрежением к чувствам реальных людей, к разбитым сердцам, к утраченным жизням.
Наше интервью состоялось примерно через пять лет после событий 11 сентября. Хотя к этому моменту общественная обеспокоенность атаками в значительной мере ослабла и СМИ больше не требовали объяснений или доказательств, начали появляться заинтересованные группы активистов, ставившие своей целью подвергнуть сомнению официальную версию. Это были пилоты авиакомпаний, инженеры-строители, архитекторы, ученые, авиадиспетчеры, специалисты по сносу зданий, ученые, психологи, университетские профессора, медицинские работники, семьи жертв.
В соответствии с Законом США о свободе информации запросы поступали в органы власти во все большем количестве, и некоторые ранее неизвестные факты получали огласку, часто вопреки явному нежеланию со стороны ответственных лиц. Неизменно, всякий раз после того как в соответствии с Законом тот или иной орган власти или государственный департамент был вынужден официально обнародовать некую информацию, он отказывался отвечать на дальнейшие запросы. Вопросы оставались без ответов, аномалии не выяснялись, очевидные ошибки не исправлялись, никаких объяснений тому, почему некоторые важные факты были опущены, не предлагалось. Или почему при декларируемой свободе информации так много было отредактировано, вымарано жирными черными строчками.
В реальном мире, где свобода была повседневным условием, события 11 сентября уже стали историей. Из-за связи с теорией заговора крупные издатели, как правило, держались подальше от этой темы, отчего многие написанные книги попадали в руки плохо финансируемых маргинальных или независимых издательств, которым не хватало ни каналов распространения их продукции, ни доверия к ней по сравнению с более крупными, авторитетными издательствами. То же самое относится и к фильмам: ни один уважаемый дистрибьютор даже не прикасался к ним. Между тем количество онлайн-форумов и любительских видео неуклонно росло.
Подобное шараханье от темы привело к тому, что спор был загнан в подполье, где он выглядел менее убедительно, что существенно облегчало недоброжелателям возможность очернять сказанное. Многие книги, которые попадали мне в руки, были плохо написаны, некомпетентно аргументированы, а чаще страдали и тем, и другим.
Самодельные видео были еще хуже: бесконечно повторялись одни и те же кадры, а ошибочные аргументы смешивались с серьезными. Стало слишком легко отмахнуться от любого, кто спорил с официальной версией, объявив его сторонником теории заговора, а также относиться с равным пренебрежением как к серьезным исследованиям, так и к шатким, плохо обоснованным домыслам.
Спустя пять лет после моего интервью с Татаровым, в десятую годовщину терактов, интерес к событиям 11 сентября, естественно, возобновился. В Нью-Йорке на месте Всемирного торгового центра был официально открыт Национальный мемориал, и работы по восстановлению или сносу разрушенных или поврежденных зданий уже продвинулись далеко вперед. К 2011 году были напечатаны десятки книг от мелких издателей, сняты сотни онлайн-видео, написаны тысячи страниц в блогах, посвященных событиям 11 сентября 2001 года. И хотя многим из этих произведений не хватало профессионального мастерства, они восполняли этот пробел энтузиазмом, упорством и (в отдельных случаях) игнорированием возможных ответных мер против самих себя.
В 2011 году любой, у кого имелся компьютер, любой человек с непредубежденным умом мог изучить этот радикальный материал, вновь посмотреть в знакомой видеозаписи момент тарана самолетами башен-близнецов, внимательно изучить якобы имевшие место события, узнать о загадках, лжи и сокрытиях истины. На короткое время, а в ряде случаев ярко и незабываемо, эта тема вновь стала публичным достоянием.
Но официальная версия осталась практически незатронутой. Те, кто ее активно поддерживал, противопоставляли себя тем, кто ставил ее под сомнение. Многие из этих сторонников официоза были весьма убедительны и, как правило, сильны. Факты стали спорными, как и предсказывал Татаров. Огромный объем материала делал серьезное исследование практически невозможным.
Жизнь так или иначе продолжалась, хотя и не для многих тысяч людей, пострадавших и погибших в военном хаосе, охватившем Ближний Восток. Распространение религиозного фундаментализма привело к терактам в крупных городах мира. Таковы были последствия событий 11 сентября, с которыми нам приходилось мириться, как и гласила теорема Томаса.
Те, кто был жив в тот день, неуклонно старели. В конце концов время уберет их с мировой игровой доски. С каждым ушедшим годом история становилась все менее и менее актуальной для современного мира, уходила все дальше в прошлое, делала аргументы более туманными, затрудняла доказательство правды. Срочно требовалось раскрыть некую ранее неизвестную тайну, обнаружить некое событие того ужасного дня, которое ускользнуло от нас незамеченным. Необходимо было пролить новый свет, найти реальные факты, представить новые свидетельства, нечто такое, что разоблачило бы всю фальшь официальной версии.
«11 сентября… вот почему эти люди находятся здесь, в водолечебнице, – сказал Татаров в конце нашего интервью. – Вот почему я здесь с ними, а вы здесь со мной».

Глава семнадцатая

Сейчас 

США в США

Я летел семичасовым рейсом авиакомпании «Дельта Эрлайнз». Ничего необычного или тревожного в нем не было. Опытный экипаж, плавный полет. Самолет вылетел из Лондона согласно расписанию, приземлился в Филадельфии вовремя. Как правило, такие путешествия забываются в тот момент, когда они заканчиваются, и все равно я был рад вновь оказаться на земле. Когда я проходил контроль безопасности в Хитроу, моя карточка с анализом крови не вызвала у пограничников никакого интереса и никто не просил ее показать, а в аэропорту Филадельфии не было совместимого с ней сканирующего устройства.
Я прилетел вечером по местному времени, поэтому взял у стойки «Аламо» напрокат машину и, финансируемый Мирандой от имени журнальной компании, проехал небольшое расстояние до отеля. Приехав, я подключил машину к точке зарядки аккумулятора. В номере на одиннадцатом этаже, который мне дали, было окно с плотными шторами, выходившее на заднюю часть отеля, но я не стал выглядывать наружу.
Я сидел в ресторане «Фридом Грилл» на верхнем этаже и внезапно начал вспоминать, как мне нравится все американское, как великодушны и открыты большинство американцев по отношению к иностранцам.
Я так долго изводил себя мыслями по поводу истории 11 сентября, что начал забывать простую истину: между тем, как живет и работает страна, и тем, как ею управляют, существует огромная разница.
Это была Америка, живущая и работающая как обычно: люди с друзьями и семьей, балующие себя вкусной едой и ощущением комфорта, благополучия и цивилизованного образа жизни.
Я находился в том странном физическом состоянии, которое иногда следует за длительным перелетом: необычная смесь пьянящего возбуждения, физической усталости, общей неопределенности целей и мыслей. Вероятно, это не лучшее состояние для внутренней рефлексии, да и я хорошо знал, что ресторан в этом отеле ни в коем случае не был типичен для всего остального в США, что огромное, разнообразное, сложное американское общество существовало в тысячах оттенков различий. Люди, которых я видел вокруг, были относительно обеспеченными, в основном путешественники или летные экипажи, коротавшие время в ожидании между рейсами.
Они представляли лицо США не больше, чем я представлял шотландский образ жизни, или Британию, или Европейское сообщество, но даже в этом случае мы все были реальны. Когда мы сидели и наслаждались ужином, у нас не было никаких устремлений, кроме насущных потребностей и планов, касающихся нашей жизни.
Я спорил о событиях 11 сентября с туманной, далекой группой, которую именовал «чиновниками» или «властями», что бы ни значили эти термины и кем бы ни были реальные люди, скрытые за этими ярлыками. В общих чертах я предполагал, что в их число входят высокопоставленные члены правительственных ведомств, возможно, президент и вице-президент, а также команды помощников, советников и консультантов в администрации Белого дома, представители и сенаторы конгресса, возможно, главы крупного бизнеса, или ФБР, ЦРУ, АНБ и Федеральной секретной службы. В этом смысле я никогда не уточнял, кем, по моему мнению, они могут быть по отдельности, даже в моих частых внутренних размышлениях о том, что же все-таки могло произойти.
Или они могут иметь более темный, засекреченный характер – например, неоконсервативный аналитический центр «Проекта нового американского века», заявленная цель которого состояла в защите родины, обеспечении неоспоримого военного превосходства США за границей и продвижении американского лидерства во всем мире. Хотя ПНАВ прекратил свое существование во время второго срока администрации Джорджа Буша, он был создан в 1997 году, и его наиболее активный период лоббирования и планирования пришелся на месяцы, предшествовавшие 11 сентября. Из двадцати пяти человек, подписавших основополагающее заявление о принципах ПНАВ, десять служили в администрации Буша, включая вице-президента Дика Чейни и министра обороны Дональда Рамсфелда.
Затем было множество разного рода лоббистов, заинтересованных групп, активистов кампании, консерваторов, либеральных активистов, представителей вооруженных сил, сотрудников разведывательных служб и прочих, и среди них тот, кто, например, создал на склоне небольшого шотландского острова территориальный анклав США, так называемую заморскую базу. Профессор Татаров заявил, не утруждая себя какими-либо доказательствами, но так небрежно, что это мог быть только Мартин Виклунд. Мне хотелось одновременно и верить в это, и не верить.
Неким образом ложные свидетельства о событиях 11 сентября были собраны воедино… История не создавалась сама по себе, а скорее постепенно накапливалась и вовсе не была намеренно спланирована? Я все еще считал, что обман по поводу событий 11 сентября начался как попытка скрыть нечто, что смущало власти, но затем процесс быстро вышел из-под контроля. Более ничем не сдерживаемая ложь становилась шире, глубже и изощреннее. Насколько я мог судить, поначалу у властей не было намерения лгать, но вскоре были приняты определенные решения и предприняты действия, которые позволили этой истории упрочиться.
Кто изменил списки пассажиров, переданные прессе? Кто организовал снос трех небоскребов в Нью-Йорке и как это сделали? Как на самом деле были сделаны телефонные звонки с угнанных самолетов? Кто подделал данные о рейсе самолета, на котором находилась моя возлюбленная?
Вопросы оставались. Но пока я сидел в хорошо освещенном, со вкусом оформленном ресторане отеля, ел прекрасно приготовленные и красиво поданные жареные морские гребешки с гарниром, порцию, гораздо более щедрую, чем я мог съесть, пока меня обслуживали внимательные и дружелюбные официанты, пока меня со всех сторон окружали другие посетители, расслабленные и на первый взгляд всем довольные американцы, мне было трудно связать умышленную подлость фальшивой версии 11 сентября с тем, что я видел вокруг.
Возможно, некоторые из этих людей были сторонниками могущественных лобби, таких как ПНАВ, возможно, они тоже верили, что сильные, превосходящие в военном отношении США могут принести пользу миру, доминируя над ним силой оружия. Им не было необходимости подвергать сомнению историю 11 сентября, ибо она соответствовала их собственной картине мира, и они продолжали жить своей жизнью, не забивая себе этим голову.
С другой стороны, возможно, как и я, они сомневались в официальной версии и не доверяли ей, их смущала ее недостоверность, они не были уверены, что могут с этим что-то поделать, но поскольку альтернативы не существовало, они тоже продолжали жить своей жизнью.
Или, что куда более вероятно, они видели события, происходившие по телевидению двумя десятилетиями ранее, слышали объяснения властей и принимали их. Они также считали, что в ответ на это неспровоцированное нападение определенно нужно что-то делать, мирились с последствиями развертывания военного превосходства США за границей и изо всех сил старались не зацикливаться на его последствиях внутри страны.
На следующее утро из-за смены часовых поясов я проснулся рано и после завтрака поехал в Университет Престелла на западном берегу реки Скулкилл. Здесь я нашел место для подзарядки автомобиля на стоянке рядом с главным входом в здание, в котором размещался факультет материаловедения и наукоемкого машиностроения.

Дорога сквозь деревья

Через два с половиной часа я был на другой стоянке, на этот раз возле торгового центра, недалеко от шоссе в лесистой местности в штате Делавэр. В университете я забрал из офиса доктора Шлабена свое рекомендательное письмо, в котором доктор Шлабен тепло представил меня как близкого и надежного коллегу – и это от человека, которого я в глаза не видел, – и в течение последних двух часов ехал следом за автомобилем, который очень медленно вел молодой человек по имени Бад, представившийся старшим научным сотрудником доктора Шлабена. Шоссе вело на юг через густой лес.
Наконец мы припарковались рядом друг с другом и вылезли каждый из своей машины.
– А теперь послушайте, мистер Мэтсон, – сказал Бад. – Я не могу поехать с вами дальше, так как, чтобы попасть на военную базу, мне нужен пропуск.
– Тогда он нужен и мне тоже.
– Нет, доктор Шлабен включил вас в число участников расследования о свободе информации. Вручите охране у ворот данное вам письмо и любой документ, удостоверяющий личность. Давайте я покажу, как вам попасть туда.
Бад достал крупномасштабную карту, скачанную из Интернета, и указал путь к базе от того места, где мы на тот момент находились. Мы были менее чем в полумиле от поворота, на который мне нужно было свернуть.
– Бад, в чем дело? – спросил я – Вообще-то я приехал поговорить о сверхпроводниках.
– Да, я знаю. Доктор Шлабен полагал, что это заинтересует вас не меньше, а возможно, даже больше. Он велел передать вам, что незадолго до его смерти в начале этого года профессор Татаров и доктор Шлабен тесно сотрудничали. У вас и доктора Шлабена есть общие интересы с Татаровым, которого я встречал несколько раз и который мне нравился. Он хорошо отзывался о вас.
– Так я встречусь с доктором Шлабеном?
– Не в этот раз – его вызвали в Вашингтон.
Затем Бад извинился за то, что так медленно вел нас до этой точки, но пояснил, что наш запрос о свободе информации имеет отметку о времени. По его словам, теперь мне нужно ехать прямо на базу, так как сейчас туда прибудут другие.
– Другие? – удивился я.
– Вы не одиноки в своих интересах.
Мы пожали друг другу руки и вернулись каждый к своей машине. Я подождал, когда он проедет через лес к шоссе, затем вырулил следом за ним, и пока ехал, все это время распечатка его карты лежала на приборной панели. Вскоре я обратил внимание, что индикатор уровня заряда аккумулятора на приборной панели перешел в желтую зону.
Как только я свернул с шоссе в сторону побережья, лес начал редеть, и вскоре впереди уже блестел залив Делавэр. Я проехал несколько больших и красивых домов, но вскоре покатил по низине с неглубокими заводями и болотами, практически незастроенной местности, которая тянулась около пяти миль.
Я понятия не имел, чего ожидать от места моего назначения: вдруг это будет огромная военно-морская верфь, где в сухом доке строились или ремонтировались авианосцы, ракетные установки и атомные подводные лодки, с казармами, тренировочными площадками, глубоководными причалами и снующими туда-сюда ордами персонала? Увы, я обнаружил нечто совершенно иное. Дорога сначала уперлась в мощный забор высотой в двенадцать или пятнадцать футов, а затем, свернув, протянулась вдоль него. Разумеется, забор был снабжен бесконечными мотками колючей проволоки поверху и по бокам. Земля за ним была практически голой.
Я подъехал к воротам внезапно: в заборе за очередным поворотом дороги неожиданно открылась брешь. По бокам стояли две выкрашенные в белый цвет будки охранников – женщина-офицер в бело-оранжевой светоотражающей куртке поверх элегантно сшитой формы вытянула руку в белой перчатке, давая мне знак остановиться. На ветру развевался большой флаг США. Над воротами виднелась вывеска, которую я разглядел, когда остановил машину: «Военно-морская база «Мыс Хенлопен», ремонт и снабжение, Западные ворота». Я нажал кнопку, и окно плавно открылось.
К счастью, последовавший за этим допрос был кратким. Я вручил им письмо доктора Шлабена. Мое имя действительно значилось в списке поста охраны, и, когда офицер попросила дополнительные документы, я догадался и предъявил карточку анализа крови, которую мне дали в Лондоне.
К моему удивлению, это сработало с первого раза. Она вручила мне значок на шнурке, который я надел на шею.
Наклонившись к окну моей машины и указывая вперед, офицер произнесла заученную наизусть речь:
– Вас ждут на Объекте № 2, мистер Мэтсон. Следуйте по дороге направо, и первое здание, к которому она вас приведет – это Объект № 2. Вы въезжаете на базу ВМС США в соответствии с Законом о свободе информации. Поэтому от вас требуется соблюдать положения этого Закона. Вам разрешен въезд максимум на двенадцать часов, по истечении которых вы должны покинуть территорию базы. Если вы захотите вернуться позже, то должны повторно подать заявку на допуск.
Она отступила на шаг. Я медленно отъехал от нее. Когда я это сделал, желтая сигнальная лампа на приборной панели начала мигать ярко-красным светом. К счастью, Объект № 2 находился недалеко от ворот, и на его просторной стоянке имелось несколько незанятых отсеков для подзарядки.
Я остановился в ближайшем и взялся подключать машину. С первой попытки моя кредитная карта была отвергнута, и тогда я помахал перед оптическим считывателем только что полученным бейджиком; после этого кредитка была принята и процесс зарядки начался.
Полуденное солнце нещадно палило. Краем глаза я заметил, что кто-то идет через парковку в мою сторону. Обернувшись, я увидел, что это Джей.
Ее волосы больше не были оранжевыми, приобретя светло-каштановый оттенок, и сильно отросли с тех пор, как я в последний раз видел ее. На ней были шорты цвета хаки и белая футболка. На макушке сидели солнцезащитные очки. Она улыбалась.
– Добро пожаловать в страну бесплатной информации, Бен, – сказала она.

Был корабль

Мы поздоровались дружески-неуклюже, словно расстались всего пару дней назад. Что рассмешило нас обоих. Я был поражен, увидев ее, – мы оказались в месте, о существовании которого в то утро я даже не подозревал, – на автостоянке в удаленной части побережья одного из самых маленьких штатов США. Пару мгновений это казалось необъяснимым совпадением.
– Почему вы здесь? – спросил я наконец.
– По той же причине, что и вы. Мы прибыли минут на двадцать раньше вас. Бад позвонил, чтобы сказать, что вы уже в пути.
– Вы знаете Бада?
– И Руфуса Шлабена. Причем уже много лет. Я всякий раз навещаю его, бывая в США. Он был в числе тех, кто обнаружил в пыли от башен-близнецов следы нанотермита. Он подал заявку на сегодняшнюю встречу в соответствии с Законом о свободе информации. – Она посмотрела на солнце и опустила на глаза солнцезащитные очки. – Давай-ка выбираться из этой жары.
Мы двинулись через пышущий зноем асфальт автостоянки к маленькой двери в огромном, похожем на ангар здании впереди.
– Вы сейчас встретитесь с кое-какими официальными лицами, – сказала она. – Будьте осторожны. Они всегда рядом, но, поскольку у нас есть право на свободу информации, они не могут помешать нам исследовать то, что здесь выставлено. Но они явно нам не рады. Думаю, они записывают нас, ведут за нами электронную слежку.
– Это база ВМФ. Они вряд ли ждут нас с распростертыми объятиями.
– Это не флот. Они тут лишь постольку-поскольку. Это их объект, их ангар для техобслуживания, но парни, о которых я говорю, из Вашингтона.
– Федеральные агенты?
– Береговая охрана США. На спине их курток соответствующий логотип. Но у них также есть логотип FoIA, вышитый на груди. Они не хотят подпускать нас к выставленным здесь свидетельствам ближе, чем обязаны. Один из них постоянно фотографирует нас в телеобъектив. Это заставляет меня нервничать. Отвечайте «да» на все, что они спросят.

Мы почти дошли до закрытой двери. В руках у Джей было несколько скрепленных листов бумаги, и теперь она пыталась вручить их мне.
– Вам положено иметь вот это. Вы указаны в качестве созаявителя.
Я увидел пять листов плотно напечатанного текста. Длинное письмо, еще одно письмо, несколько отмеченных маркером абзацев, напротив некоторых квадратики, требующие галочки…
– Я не могу сейчас все это прочесть. Сколько времени это займет?
– Главное, чтобы они видели, как вы его держите. Со мной съемочная группа, что, надеюсь, в конечном итоге даст нам четкое представление о том, что на самом деле здесь происходит.
– Джей, скажите честно, что здесь происходит?
Ее пальцы уже были на металлической перекладине, открывающей дверную защелку. На перекладину падали прямые солнечные лучи. Джей отдернула руку и поморщилась. Серебряные кольца на ее пальцах блестели.
– Военно-морской флот доставил сюда обломки корабля, которые они извлекли из моря. Первоначально они сказали, что это был самолет, тот самый, который они не хотели показывать в новостях.
Мы подали заявку на их осмотр и фотографирование. Такое право нам предоставили… с некоторыми ограничениями. На это ушла масса времени и сил, но в конце концов они согласились. Мы еще не начали… нужно время, чтобы как следует настроить камеру и освещение. Но я уже бегло все осмотрела, и вам также стоит увидеть один фрагмент обломков.
– Что это такое?
– Это вы должны решить сами для себя. В отдельном помещении также выставлена небольшая коллекция личных вещей – если не ошибаюсь, в основном монет, металлических пуговиц и жетонов. Я их видела лишь мельком. Посмотрите на них, пока вы здесь.
Она вновь коснулась металлической перекладины, на этот раз более осторожно, и толкнула дверь. Мы шагнули из летней жары и яркого света в прохладный полумрак. Джей сдвинула солнцезащитные очки на макушку. Вторая дверь вела в основную часть здания.
Огромное закрытое пространство под высокой стеклянной крышей. И куча разных подъемников, кранов, лебедок, отгороженных рабочих зон. По крайней мере половина пространства с одного конца была заполнена стеллажами высотой до потолка, забитыми всякой всячиной. Я также заметил несколько автопогрузчиков, неподвижно застывших на месте. Я увидел все это с первого взгляда. Моим общим впечатлением были пустота и отсутствие человеческой деятельности. В помещении стоял постоянный гул огромного вентилятора. Воздух был прохладным.
В дальнем конце ангара я увидел съемочную группу Джей. Все как одна женщины, они занимались настройкой оборудования.
Как только мы вошли в главную зону, нам навстречу вышли трое молодых людей в темно-синих или черных спортивных костюмах. Не обращая внимания на Джей, один из них сказал:
– Сэр, как я понимаю, вы Бенджамин Мэтсон, гражданин Шотландии, согласно Закону о свободе информации 1967 года подавший в числе прочих заявку на осмотр останков американского вооруженного торгового судна «Эдвард Б. Хоули». Это вы, сэр?
– Да.
– Вы не можете прикасаться к экспонатам или подходить к ним ближе, чем позволяет барьер. У ваших коллег есть разрешение на съемку, также без физического контакта. Вот копия металлургического анализа, который послужил основой для вашей заявки.
Он протянул мне лист бумаги с логотипом Престеллского университета. Пока я изучал его, трое молодых людей отошли. Я заметил, что, как и сказала Джей, на груди их курток был логотип FoIA. Рядом с дверью, откуда мы вошли, была застекленная кабина или офис. Войдя в него, они встали у стеклянной стены, откуда можно было наблюдать за всем пространством ангара. Один из них взял в руки фотоаппарат с телеобъективом.
Джей повела меня через все пространство туда, где съемочная группа устанавливала три портативных осветительных прибора. Мы поздоровались, обменялись рукопожатиями, но мое внимание тотчас привлекла своего рода выставка, разложенная для осмотра на полу ангара – куча поломанного и искореженного металла, по большей части грязного, осклизлого, заляпанного остатками водорослей, поросшего ракушками, с глубокими вмятинами и зазубренными краями. Там было несколько больших кусков стали, погнутых или поломанных, перекрученных и искривленных. На одном листе были похожие на лепестки вмятины. Мерзко пахло морем, гнилью, ржавчиной, машинным маслом. Я не мог точно сказать, что это было… я никогда раньше не ощущал ничего подобного.

Сплав 7075

Я все еще таращился на обломки, когда Джей вернулась и встала рядом со мной.
– Вы читали отчет Руфуса? – Она указала на письмо из Престелла, которое мне вручил чиновник.
– Еще нет. У меня не было возможности.
– Просто прочтите, Бен.
– Скажите же, что мне нужно знать, – попросил я. – Я страдаю от избытка информации.
Джей придвинулась ко мне так, что наши плечи соприкоснулись. Мы с ней оба стояли спиной к офису. Она потянулась к письму из университета.
– Хорошо, но мы должны быть осторожны, – тихо продолжила она. – Думаю, у них есть направленные микрофоны… старайтесь не смотреть в их сторону. В университете Руфусу было поручено провести металлургический анализ этих обломков. – Ее палец пробежал по короткому списку: несколько различных видов стали, меди, латуни, ряд сплавов, всего около пятнадцати единиц. – Нас интересует вот этот, – сказала Джей, указывая на последнюю строчку в списке, обозначенную как Сплав 7075.
Руфус нашел несколько частей из него. Он сказал, что видел около двенадцати или пятнадцати больших фрагментов, но с тех пор почти все они были убраны. На выставке остался только один обломок, и, как Руфус сказал мне на прошлой неделе, он все еще здесь. По-видимому, его никто не узнал. 7075 – это современный сплав алюминия и цинка и нескольких других металлов в меньших количествах. Он никак не может принадлежать кораблю.
Сплав был разработан в Японии во время Второй мировой войны – это судно, «Эдвард Б. Хоули», было транспортом типа «Либерти», построенным на верфи в Нью-Джерси в 1940 году. Оно было торпедировано в 1941 году.
Сплав 7075 – сверхпрочный легкий сплав, редко используемый в судостроении, тем более на кораблях этого возраста. В наши дни из него делают крылья и фюзеляжи самолетов. После того как Руфус сделал свой отчет, он в соответствии с законом о свободе информации немедленно подал заявку на экспертизу.
– Почему его нет здесь?
– Мы не знаем наверняка. Два дня назад его вызвали в Вашингтон, сказали, что он должен дать показания на заседании следственного комитета сената. Он не мог не явиться туда. – По лицу Джей промелькнула тревога. – Послушайте, если мы будем стоять здесь слишком долго, они заинтересуются тем, о чем мы говорим. Мы должны просто пройтись и посмотреть на обломки.
– Ни к чему не прикасаясь.
– Без какой-либо видимой реакции, – сказала она. – Не показывая своего интереса.
Мы начали с конца экспозиции, заваленного металлическими обломками. Ближе к нему запах стал еще сильнее, как будто подъем останков корабля со дна моря ускорил их разложение. Каждый кусок металла, выложенный на наше обозрение, был от чего-то оторван или изъеден ржавчиной. Я внезапно ощутил себя подавленным этим кислым запахом океана, близостью насильственной смерти, смерти от утопления, хаоса этого массового убийства, учиненного подводной лодкой, давно, в войне, которая велась и закончилась за два десятилетия до моего рождения. Я легко мог представить себе силу торпеды, врезающейся в корпус судна, последовавший за этим взрыв. Внутри корабля находились люди, некоторые были мгновенно убиты, другие выброшены в море, и все в конечном итоге так или иначе лишились жизни. Я представил медленный конец искалеченного судна, тонущего среди мирных мелководий, гаснущий наверху зеленоватый свет, окончательное погружение вниз, во тьму.
Мы медленно шли бок о бок. Джей оставалась слева от меня, между мной и мужчинами, зорко наблюдавшими за нами, поэтому ее голова была повернута в другую сторону. Мы проходили мимо чудовищных клубков ржавой, искореженной стали. Здесь все проржавело, но на некоторых обломках имелись более светлые пятна, необъяснимо чистые, а во многих других – глубокие дыры или трещины.
Джей остановилась.
– Вот он, – сказала она, едва слышным шепотом. – Прямо перед нами. Чуть левее. Один из кусков, которые идентифицировал Руфус.
На первый взгляд фрагмент металла, на который она указывала, мало отличался от остальных обломков, но с учетом наросшей корки, пятен, долгого пребывания в море казался более или менее плоским. Но затем я увидел, что на самом деле он плавно изогнут – не расплющен давлением, а именно изогнут. Неужели он имел форму, задуманную конструктором как бок фюзеляжа большого самолета или верхняя поверхность крыла? Ближайший к нам край был оторван от чего-то другого и поэтому был зазубрен. Было хорошо видно, насколько он тонкий.
– Это не сталь, Бен.
– Это выглядит почти так же, как и все остальное.
– Только внешне. Он тоньше, у него другой изгиб, это ничуть не похоже на тяжелый стальной лист. Это что-то другое.
Я понял, что она имела в виду. Все остальные обломки выглядели громоздкими, массивными. Обломок, на который она указывала, выглядел не так, как остальные, – он казался легче и как будто был изготовлен с большим количеством конструкционных решений.
Джей неожиданно отреагировала и удивленно отвернулась от меня. В то же мгновение один из сотрудников береговой охраны, бесшумно подойдя к нам сзади, схватил меня сзади за локоть. Хватка была болезненной, железной. Я отпрянул от Джей, пытаясь защитить себя, и поднял руку.
– Мы требуем, чтобы вы продолжали двигаться дальше, сэр.
Он неким образом давил на нерв или активировал его. Боль была мучительной. Мне кое-как удалось вывернуться, и он отпустил мой локоть. Бумаги, которые я сжимал, полетели на пол, одна из них за барьер, за который мне было приказано не заходить. Прижимая пострадавшую руку к животу, я наклонился, защищая ее, и попятился от охранника. Я задыхался от боли.
– Похоже, вы уронили свои бумаги, сэр. Позвольте помочь вам.
Он наклонился, чтобы подобрать то, что я уронил.
– Мы имеем право изучить эти свидетельства, – сказала Джей.
– Это право не оспаривается. Вы должны продолжать движение в обычном темпе. Вы не должны трогать обломки.
– Мы просто смотрели.
– Двигайтесь дальше.
Боль начала утихать, и внимание вернулось ко мне. Я вздохнул и смог выдавить из себя:
– Там есть обломок, который, похоже, не из судовой стали.
– Все свидетельства таковы, какими вы их видите. Продолжайте двигаться дальше.
Мы отошли от него. Я был в ярости из-за того, что произошло, и был готов с пеной у рта отстаивать то, что считал нашими с ней правами, но Джей ненадолго овладела моей здоровой рукой, и мы пошли дальше. Охранник остался стоять у невысокого барьера в том месте, где мы были ближе всего к металлическому листу. Джей внезапно вновь повернулась к нему.
– Здесь выставлены личные вещи, найденные вместе с обломками корабля. Нам также разрешили изучить и их.
– Верно, – сказал он.
– Где они? Все еще в этом офисе?
– У вас есть разрешительный документ. В нем сказано, что свидетельства выставлены отдельно.
Он неопределенно махнул рукой, указывая в ту часть офиса, где все еще находились двое его коллег. Мы покинули его и продолжили странную, неспешную прогулку мимо обломков многих человеческих жизней. Моя рука пульсировала – боль волнами распространялась от того места, где это тип защемил мне нерв, и я все еще кипел от негодования.
Я сердито указал на ржавый металл, брошенный за барьером.
– Если этот металлический лист является частью самолета, то что это за груда обломков судна? Лежал ли затонувший корабль в той же части моря? Они действительно нашли его там, рядом с останками самолета? Что это за совпадение? Или у них уже имелись обломки корабля, готовые к использованию в качестве отвлекающей приманки?
– Бен, не имеет значения, откуда взялись эти обломки. Во время войны на этом побережье затонуло немало судов. Это ложные свидетельства. Ключевая информация состоит в том, что наличие здесь этого куска доказывает: в этом месте в море упал самолет. Руфус сказал, что он уверен, что этот лист был частью крыла борта АА 77.
– Но если этот сплав использовался повсеместно, то этот обломок может быть от любого другого самолета, а не только от…
– Ни один другой самолет не пропадал. Борт АА 77 – единственный разбившийся коммерческий самолет США, который так и не был обнаружен.
– То есть это он или его часть? Того самого самолета, который, как утверждали власти, врезался в Пентагон, хотя никак не мог этого сделать?
– Похоже на то.
Мы продолжили нашу робкую прогулку вдоль барьера, а затем повернули назад, чтобы вновь пройти мимо обломка серебристого сплава. Тип из береговой охраны ушел.
Я вновь взглянул на фрагмент крыла. Я был им заворожен, потрясен его огромным значением как реликвии: это был единственный уцелевший фрагмент того самого борта, выполнявшего рейс АА 77, символ современной истории, окончательное доказательство того, что все, что нам говорили об атаке на Пентагон, было ложью.
Во время этого второго прохода разница между ним и остальными обломками стала очевидной. Он буквально излучал свою уникальность, единственный фрагмент реальности в этой выставке лжи и обмана.
– Но почему он все еще здесь, Джей? Эти парни из береговой охраны, они явно что-то об этом знают. В отчете доктора Шлабена все выводы изложены ясно и четко. Кто-то же его наверняка прочел и даже смог понять? Если бы они жульничали с этой выставкой, не проще ли было выбросить все, что могло быть частью самолета?
– Возможно, они намеревались так поступить. Но парни, которые стоят здесь сегодня… они слишком молоды, чтобы быть причастными к любой фальсификации улик. Не они подняли обломки из моря… и даже не они принесли их сюда на хранение. Официально они здесь, чтобы присматривать за нами. Для них 11 сентября – это что-то из детства, посмотрите, как они молоды.
К нам быстро шла одна из женщин из съемочной группы.
– Джей, у нас небольшая проблема, – сказала она. – Ты нам нужна.
Оглянувшись назад, я увидел, что трое качков из береговой охраны переключили внимание на съемочную группу.
Женщине-оператору камеры не давали подойти к подставке, на которой она ее устанавливала, и она изо всех сил пыталась не дать ей упасть. Другой мужчина стоял перед ней, раскинув руки. Один из мужчин попытался передвинуть осветительный прибор, и тот упал.
Зная, что Джей справится с этим бардаком, я остался на месте. Я согнул пострадавший локоть, и его тотчас пронзила молния острой боли. Мой гнев по этому поводу утих, но рука все еще болела.
Я улучил момент, чтобы еще раз взглянуть на лист легкого сплава. Теперь, когда я был уверен, что это такое, его отличие от остальных обломков казалось несомненным. Под коррозией и коркой наростов стальные пластины корпуса старого судна потемнели, выглядели грубо и тяжеловесно. Сила в массе. Лист сплава был задуман и изготовлен в соответствии с точными спецификациями, для определенной цели.
Под слоями морских отложений я разглядел гладкую легкость, серебристую поверхность. Возможно, я это себе вообразил, желая, чтобы это было так, но ясность приходит с пониманием.
Еще одна нить в пряже старой лжи, длинной и знакомой истории.

Закрытый ящик

Я вернулся туда, где стояла Джей со съемочной группой. Бойцы береговой охраны вновь отошли назад. Две женщины собирали оборудование – скручивали провода, отключали осветительные приборы, убирали камеру.
Джей подошла ко мне навстречу.
– Мы закругляемся. Здесь нет ничего такого, что можно добавить к тому, что мы уже видели. Вероятно, мы зря сюда приехали, но откуда нам было знать, что мы тут найдем? Отчет Руфуса – это все, что нам нужно. Вы видели этот лист сплава, я тоже. Эти парни косо на нас смотрят, и нам не нужна видеосъемка. У нас есть несколько снимков сплава крупным планом – этого достаточно.
Бойцы береговой охраны возвращались в свой стеклянный офис.
– Перед отъездом хотелось бы взглянуть на личные вещи погибших, – сказал я.
– Это все там. – Она указала туда, куда ушли береговые охранники.
– Если эти парни там, может, я как-нибудь обойдусь.
– Нет, вы должны их посмотреть, вдруг я чего-то не заметила. А я пока помогу отнести снаряжение в нашу машину.
Я приехал сюда, не теша себя особыми надеждами. Но все изменилось, стоило мне вновь встретить Джей, воочию увидеть эти древние стальные обломки с их мрачной аурой разрушения и смерти. Но прежде всего все изменило осознание того, что, возможно, это в самом деле был рухнувший в море самолет. Внезапно мне вспомнился отрывок кинохроники, найденный на канадском веб-сайте: Хелена Маккардл и ее команда, возможно, по чистой случайности, сняли, как спасатели поднимали из моря нечто легкое и серебристое. Затем Хелену и ее команду в спешном порядке отправили из США следующим же рейсом в Глазго. Даже если это не был тот осколок сплава, что сейчас лежал в десяти метрах от того места, где стоял я, это несомненно была другая часть того же самолета, еще один его фрагмент. До меня начала доходить правда о том, что случилось с самолетом Лил. И пока у меня есть такая возможность, я должен исследовать все, что тут хранится.
– Ждите меня на стоянке, – сказал я.
Атмосфера в огромном ангаре была зловещей и гнетущей. Мне не терпелось поскорее закончить со всем этим. Мне претила мысль о том, что за мной наблюдают, зорко следят за каждым моим движением. Вдруг ко мне вновь применят насилие? Что за секрет был настолько велик, чтобы оправдать все эти сложные аранжировки, все эти тайны мадридского двора? Мы имели право знать правду, и эта суета вокруг свободы информации была оскорблением той идеи, которую она декларировала.
Я подошел к офису. Представители береговой охраны стояли у окон, наблюдая за внутренним пространством ангара, пока Джей и ее коллеги собирали оборудование для фотосъемки. Я вошел к ним.
– Личные вещи, – сказал я без всяких предисловий. – Где они?
– Здесь, сэр. – Говоривший мужчина указал на небольшой деревянный ящик на одной из рабочих поверхностей рядом с тем местом, где они стояли.
– Я хотел бы взглянуть на них.
– Без проблем. Давайте.
– Я хотел бы взглянуть на них, а вы трое не должны стоять здесь.
– Мы должны убедиться, что вы не прикасаетесь ни к одному из предметов. Мы уполномочены Законом о свободе информации 1967 года…
– Я не собираюсь их трогать, – рявкнул я. – У меня тоже есть полномочия. Убирайтесь отсюда. Я скажу вам, когда закончу. Просто отойдите. Вы можете потом сверить все предметы со своей описью.
– Сэр, описи нет.
– Это ваша проблема, а не моя. Убирайтесь из этой комнаты сейчас же.
Последовал еще момент колебаний, затем, не сказав больше ни слова, все трое вышли. Дверь за ними закрылась: никакого хлопка, лишь легкий щелчок защелки. Двое из них пошли прочь, а третий остался за стеклянной дверью и стал наблюдать за мной.
Я подошел к нему и вновь сердито распахнул дверь.
– Убирайся с глаз моих, – приказал я.
Он попятился.
Наконец я остался один. Я представил, как на меня направлен телеобъектив, но, по крайней мере, этих ублюдков вокруг меня больше не было. Пока я стоял и смотрел, желая убедиться, что последние солдаты береговой охраны находятся далеко от меня, я увидел Джей и еще одну женщину, которые тащили к выходу один из осветительных штативов.
Я поднял крышку коробки.
Джей предупредила меня, что смотреть особо не на что, и она оказалась права. Почти все внутри было так же разъедено морской водой, как и крупные обломки, и когда я поднял крышку, оттуда поднялся уже знакомый кисловатый запах соленой воды и разложения. Первое, что я смог опознать, так это половинку эластичного металлического браслета от наручных часов. Он сплавился в одну застывшую полосу.
Комок не поддающейся определению грязной, полуистлевшей ткани по-видимому, все, что осталось от одежды, чудом уцелевшей хотя бы до такой степени. Потускневшие столовые приборы, погнутые и деформированные до неузнаваемости: ложки, вилка, длинный нож с гнутым лезвием и без ручки.
Жетоны, которые обычно носят американские военнослужащие – я насчитал их пятнадцать штук, аккуратно уложенных в коробку внизу ящика. Все как один искривленные и изъеденные ржавчиной. Все идентифицирующие надписи на них давно стерлись.
Пряжка. Ошметок осклизлой резины или пластика, или чего-то подобного, что сгнило до этого состояния, смутно напоминая по форме ботинок. Кремневое колесико и щиток от зажигалки. Три стеклянные бутылки, целые, но помутневшие. Непонятно, что в них когда-то было. Множество мелких кусочков металла без малейшего намека на то, чем когда-то они могли быть: части карманных ножей, части ручек, украшений?
В пластиковой миске на дне ящика были ссыпаны монеты, густой суп из старого металла – слишком много всего, чтобы сосчитать. Я наклонился ближе в попытке опознать их, но поскольку они были изъедены ржавчиной и истерты подводным трением песка и мелких частичек камня, было почти невозможно определить, чем они когда-то являлись. Я предположил, что это в основном американские монеты, они были примерно одних и тех же размеров. Я смотрел на них сверху вниз, пытаясь различить детали. Мне не давал покоя вопрос: будет ли где-нибудь видна дата? Ведь все, помеченное позднее 1941 года, послужит своего рода подтверждением моих подозрений.
Я отошел от ящика, затем приблизился к двери офиса и выглянул в главное помещение. Команда Джей почти закончила упаковывать свое оборудование. Трое парней из береговой охраны наблюдали за тем, что делали женщины, стоя рядом с ними.
Я вернулся к ящику и запустил руку в миску. Отодвинув в стороны лежавшие сверху монеты, я попытался найти те, которые были менее обезличены воздействием моря. Я даже перевернул несколько в поисках дат. Это движение неожиданно выпустило наружу новую волну отвратительного гнилостного запаха.
Вперемешку с монетами лежало еще несколько крошечных предметов, плоских и круглых.
Я нащупал и отодвинул в сторону около дюжины пуговиц, желтую пластиковую кнопку, несколько мелких осколков стекла, какой-то медальон. И крошечный черный диск с дырочкой, пробитой в торчащем из ободка выступе. Он все еще был цел. На поверхности был выгравирован рисунок – я нащупал его кончиками пальцев. Это был угольно-черный кусочек гагата, ничуть не пострадавший за два десятилетия нахождения на морской глубине.
Я поднес его к одному из светильников. И тотчас разглядел большие слюнявые собачьи челюсти. За собачьей головой смутно виднелись мачты и изодранные паруса торгового судна, разбившегося о песчаную отмель. В последний раз я видел этот амулет, когда мы с Лил целовались, расставаясь в Нью-Йорке 9 сентября 2001 года. Я вспомнил, как амулеты на ее браслете слегка постукивали по моему лицу, когда она потянулась, чтобы погладить мои волосы. Я взял ее руку, посмотрел на амулеты и зачем-то еще раз повторил наши планы встретиться через два дня в Лос-Анджелесе. Я перебрал амулеты, нашел картинку с Дракулой, отпустил какую-то шутку и вновь поцеловал Лил. Потом мы расстались.
По идее, мне полагалось радоваться: наконец-то я узнал правду. Два десятилетия неопределенности завершились. Вместо этого я почувствовал, как ярость во мне удвоилась.
Но для меня наконец наступила ясность. Теперь я знал, как погибла Лил: рейс АА 77 был угнан в море, где разбился или намеренно спикировал в воду.
Сунув амулет в карман рубашки, куда он лег, тонкий и незаметный, я закрыл крышку ящика и отступил прочь. Ко мне приближались парни из береговой охраны.
Проигнорировав их, я прошел мимо, направляясь к двери, которая, как я знал, вела наружу. Мне был виден солнечный свет, пробивавшийся в щель дверного проема. Я толкнул дверь и вышел на стоянку. Меня тотчас обдало полуденным зноем, белый солнечный свет слепил глаза, нос щекотала пыль и сухость, запахи деревьев, нагретого солнцем асфальта и автомобилей.
Недалеко от того места, где я оказался, стоял грузовик, которого я не заметил по прибытии, когда шел с Джей. На его боку было написано Astra, название женского медиаколлектива из Филадельфии. Опустив его заднюю дверцу, женщины все еще заталкивали в кузов грузовика оборудование.
Между ними и мной стояли три черные машины. Они не были припаркованы: они стояли под углом к белым линиям парковочных отсеков. И передняя, и задняя были внедорожниками, отполированными до блеска. Возле первой машины стояла женщина в деловом костюме, рядом с третьей – в деловом костюме мужчина. Между ними застыла третья машина, длинный, низкий седан, тяжело осевший на колесах, с наполовину посеребренными оконными стеклами.
Я резко остановился. У меня в руках не было ничего, кроме бумаг, которые Джей дала мне ранее. Я поднял обе руки, чтобы это показать, затем разжал пальцы и страницы плавно спланировали к земле. Я быстро подошел к машине в центре и, прежде чем кто-либо из обоих охранников смог меня остановить, схватился за ручку одной из пассажирских дверей и попытался ее открыть. Она не поддалась. Мгновение спустя эти двое уже навалились на меня и, швырнув на землю, ударили головой о твердый асфальт стоянки. Падая, я рухнул всем своим весом на мой многострадальный локоть. Я вскрикнул от боли, но также и от гнева и унижения. Мне в спину, прижимая меня к земле, упиралось чье-то колено. Чья-то рука надавила на мою голову, неподвижно прижимая ее к раскаленному асфальту. Один из мужчин опустился на колени рядом со мной, очень-очень близко. Его колено прижалось к моему носу. Он переместил ствол пистолета к моему лицу, где я мог его видеть.
Я не смотрел в ту сторону – я не мог повернуть голову. Я услышал, как за мной открылась дверь машины, вероятно, та, которую я дернул несколько секунд назад. Я не мог видеть, кто там был.
– Его зовут Мэтсон, – сказал его голос. – Я знаю, кто он. Его можно отпустить. Но сначала обыщите его.
– Да, сэр!
Но они все еще держали меня. Я слышал, как говоривший вернулся к своей машине, длинному низкому бронированному седану с посеребренными окнами.
– Не хочешь взглянуть на то, что ты вытащил из моря, Виклунд? – крикнул я.
Но я едва мог дышать. Это все, что я мог сказать. Казалось, мои слова были выпущены в безветренное пространство вокруг ангара и потерялись в горячем воздухе.
Заурчали разом три мотора. Затем меня отпустили, рывком подняли на ноги, с силой швырнули о борт одного из внедорожников, быстро, но тщательно обыскали, грубо оттолкнули в сторону и бросили. Все двери захлопнулись.
Когда машины уносились прочь, я прижал руку к нагрудному карману рубашки. Амулет Лил все еще был надежно спрятан внутри.

Глава восемнадцать

Будущее: 2024 г. 

Демократ уступил

Мы с Жанной не спали большую часть ночи, следя за результатами выборов по телевизору. Это был вторник, 5 ноября 2024 года. США выбирали своего 47-го президента.
Мы сидели рядом на коврике перед телевизором, приглушив звук, чтобы не разбудить мальчиков. Шторы в гостиной не были задернуты, но город и приморская дорога безмолвствовали в темноте. Плотная гряда облаков закрывала луну. Воды залива были темны и неподвижны, на их поверхности отражались фонари на дальней стороне залива. Было даже слегка жутковато, насколько нормально и знакомо все это выглядело, в то время как избрание нового президента было чревато грядущими переменами и потрясениями, а также большой опасностью в дестабилизированном мире.
Около четырех часов утра по шотландскому времени кандидат от демократов наконец признал свое поражение. Кандидат от республиканцев, а теперь новоизбранный президент, произнес благодарственную речь в отеле в Вашингтоне, округ Колумбия, где располагался его временный штаб. Огромная толпа сторонников набилась в вестибюль, выкрикивая приветствия и размахивая транспарантами. Бок о бок с новым президентом в этот судьбоносный момент была его супруга и двое их взрослых детей. Его напарник, а ныне вице-президент, стоял рядом. Сцена являла собой пестрое мельтешение американских флагов, серпантина, синих, белых и красных воздушных шаров, летевших откуда-то сверху.
Речь включала объявление об указах, которые он подпишет, как только в январе переедет в Овальный кабинет. Большинство из них было основано на предвыборных обещаниях, данных им во время избирательной кампании.
Последние несколько месяцев мы с Жанной следили за праймериз, а затем за самой избирательной кампанией. Сначала мы обращали внимание лишь на заголовки в телевизионных новостях или на политические страницы онлайн-газет, и в течение этого короткого периода отдаленное чувство нереальности и страха было едва ощутимым. Американские выборы всегда интересовали нас, потому что, как и все в мире, кто не был американцем, мы не имели в них права голоса, но их результат всегда влиял на нас. Однако по мере того, как сезон праймериз продолжался и начали появляться лидеры, мы смирились с возможным результатом. Лишь когда в Чикаго состоялся съезд республиканцев и победивший кандидат объявил своего напарника, мы наконец обратили на выборы реальное внимание.
Кандидатом от республиканцев на пост вице-президента был Мартин Оливер Виклунд. В конце своей короткой приветственной речи, благородной по отношению к проигравшему политическому противнику и воодушевляющей по отношению к нации в целом, вновь избранный президент сказал следующее:
– Я намерен наконец исправить одну из наихудших ошибок, которые когда-либо совершала наша великая нация. Это тот случай, из-за которого я лично страдал почти четверть века.
Двадцать три года назад мой старший сын Дэниел трагически погиб в Нью-Йорке при исполнении служебных обязанностей. Дэнни был пожарным. 11 сентября 2001 года его призвали спасать людей, которые оказались в ловушке на верхних этажах Северной башни Всемирного торгового центра. Он и трое других храбрых молодых людей сумели пешком подняться на восемьдесят девятый этаж, неся средства пожаротушения, что само по себе огромный подвиг. В последний раз он вышел по рации на связь с землей за минуту до обрушения башни. Он все еще был внутри. Его тело так и не было найдено и опознано, и я не получил удовлетворительного объяснения того, что на самом деле произошло в тот ужасный день. Я знаю, что мой сын Дэнни стал жертвой самой ужасной террористической атаки, какую когда-либо знала эта страна, наряду с как минимум еще тремя тысячами других невинных американцев. Однако настоящая правда того дня так и не была раскрыта. 11 сентября 2001 года Америка потеряла свою невинность…
Рядом с ним гордо стоял новоизбранный вице-президент Мартин Виклунд, и по его лицу расплывалась торжествующая улыбка. Затем президент продолжил:
– …Вскоре после того, как в следующем году я вступлю в должность, я планирую создать Комиссию по расследованию правды и прощению в связи событиями 11 сентября. Она получит от меня все необходимые для этого полномочия. Все мужчины и женщины, официально причастные к событиям 11 сентября, должны будут выйти вперед, сначала чтобы рассказать правду о том, что им известно, а затем получить прощение и амнистию, если они допустили ошибки или каким-либо иным образом, в большом или в малом, поступили неправильно. Наконец эта великая нация узнает, что на самом деле случилось и что было утрачено в тот день трагедии и тайны.
Улыбка Мартина Виклунда даже не дрогнула. Он энергично аплодировал своему новому боссу, а толпа восторженно ревела, выражая свою поддержку. Он по-прежнему улыбался, когда избранный президент в знак благодарности и прощания поднял руку, обнял жену и вышел из вестибюля. Рука самого Виклунда, когда он скрылся из виду, все еще была высоко поднята.

Правда

Когда речь закончилась, мы выключили телевизор и легли спать. Я не мог уснуть, и хотя Жанна тихонько лежала рядом со мной, я подозревал, что она тоже не спит. Мысли кружились в голове, как то часто бывает, когда сон не спешит приходить.
Я думал о Мартине Виклунде, обо всем, что я знал о нем, обо всем, что я знал или думал, что он сделал, и обо всем, что, как я думал, он может сделать в предстоящие годы. Какая правда была ему на самом деле известна? Признается ли он перед ними? Можно ли верить его словам? Сможет ли он манипулировать мнением членов комиссии, чтобы его роль в событиях 11 сентября никогда не стала известна? Воспоминания об улыбке на его лице, о его воздетой в ликующем жесте руке, когда он отвернулся от камер, не давали мне покоя. Будет ли он искать прощения и получит ли его?
Вскоре после семи утра мы с Жанной оделись и бесцельно слонялись по дому, ожидая момента, когда сможем разбудить мальчиков и подготовить их к очередному обычному дню в школе. Около восьми часов появилась Люсинда в халате, улыбнулась нам обоим и пошла приготовить себе чай. Ходила она нетвердо. Физически она была хрупкой, но по крайней мере последние двенадцать месяцев голова ее оставалась ясной. Мы ничего не сказали ей о том, что произошло в США.
Пару часов спустя, когда мальчики уже были в школе, а Люсинда оделась и сидела в своем обычном кресле в нашей гостиной, Жанна сказала:
– Хочу проветриться. Нам обоим не помешает подышать свежим воздухом.
Я выкатил машину из гаража, и мы поехали по прибрежной дороге в Порт-Баннатайн.
Я припарковался на приморском бульваре, и минут двадцать мы шли вдоль дамбы, чувствуя, как со стороны Кайлса дует ветер. Для снегопада было еще слишком рано, даже в окрестных горах, но ветер был ледяной.
На окраине деревни мы дошли до ворот, откуда можно было выйти на Уэст-Айленд-Уэй, пешеходную тропу, которая поднималась на внутренние холмы. Мы не были одеты для долгой прогулки, но нам не сиделось на месте, и мы еще не были готовы вернуться домой. Мы решили подняться на первый холм, где тропа шла по границе территории бывшей водолечебницы.
Мы поднялись до того места, где начиналась лесополоса, которая также знаменовала верхнюю границу территории старой водолечебницы. Раньше я бывал здесь много раз, Жанна – реже. Пока мы переводили дыхание, мы любовались потрясающими пейзажами, хорошо видимыми в зимнем свете, но из-за голых деревьев и лежащих под паром полей вид был более мрачным, более суровым, чем летом, когда остров наводняли туристы. Из труб домов вдоль деревенской дороги поднимался древесный дым. По заливу, разбивая волны, плыл паром, державший курс на материк.
Я заметил, что Жанна дрожит. Она сжалась внутри своей флисовой толстовки, опустила подбородок и натянула капюшон на лоб.
– Давай вернемся, – предложил я. – Нам не следует надолго оставлять Люсинду одну.
– С ней все в порядке. В это время дня она обычно дремлет.
Мы зашагали по неровной дороге обратно в деревню. Я невольно взглянул на то место, где когда-то стояла водолечебница. Этот кусок территории перешел в руки иностранной державы. Почему и как это было сделано, я так и не узнал, но с тех пор его, должно быть, вернули обратно. Теперь там был пустырь. В городке поговаривали, будто некая финансовая группа планирует построить на холме роскошный отель с конференц-залом и спортивным клубом, а также пристань для яхт на берегу.
– Ты ничего не говоришь, – сказала Жанна.
– О Виклунде? Мне больше нечего сказать о нем.
– Что будет дальше?
– Расследование событий 11 сентября в духе «Правда и прощение»? – сказал я. – Вряд ли они это имеют в виду. Виклунд уже знает правду.
– Ты все еще веришь, что он был замешан?
– Ни на секунду в этом не сомневаюсь. Но что он будет делать дальше, я не имею понятия.
Приближалось мое шестидесятилетие – я был с Жанной и мальчиками, живя в той части света, где чувствовал себя самым счастливым человеком. Воздух Шотландии, великолепные пейзажи, любовь этой прекрасной женщины, наша общая любовь к детям придавали мне сил. Это были единственные истины, которые имели значение. Я боролся за другую правду, но у меня больше не было аппетита к этой борьбе.

А прощение?

Мы поехали домой. Мои ключи, как обычно, болтались в замке зажигания. За кожаным брелком почти не были видны два кружка гагата. Когда мы вернулись в дом, я принес еще одну охапку поленьев для печки в нашей гостиной и взялся разжигать огонь. Несмотря на центральное отопление, в комнате было прохладно. Свернувшись калачиком, Люсинда сидела в кресле с коротеньким одеялом, как будто пыталась согреться. Ее глаза были закрыты. Она наверняка слышала, как я стучал и гремел, пока убирал золу, клал растопку и поленья в корзинку, разжигал огонь, но глаз не открыла. Время от времени я посматривал на нее – достаточно долго, чтобы убедиться, что она ровно дышит.
После этого я пошел в свой подвальный кабинет. Проверил и отослал электронную почту, почитал свои обычные страницы новостей в Интернете. Отправил запрос в один из журналов, которому надеялся продать кое-какой материал, и предложение написать статью о радикально новой хирургической процедуре, которая впервые применялась в одной из клиник Дальнего Востока. Обычный день – вот только новый американский президент и его выбор вице-президента крепко засели в глубине моего сознания.
В полдень я вернулся в гостиную, теперь теплую и уютную. Подкинув еще пару поленьев, подошел к окну, чтобы посмотреть на погоду. Ветер гнал над заливом низкие облака, с неба косо падала туманная изморось.
Я включил новости Эс-ти-ви из Эдинбурга – главной темой, конечно же, был новый президент США. Это была внушительная победа с явным перевесом голосов как избирателей, так и членов коллегии выборщиков. Многие комментаторы сочли это хорошим результатом. Огромное количество правительств по всему миру уже отправили поздравительные послания следующему президенту, а вот шотландское правительство – нет.
В выпуске теленовостей вновь показали запись заключительной части приветственной речи избранного президента, а затем реакцию публики на его слова о создании новой комиссии по расследованию событий 11 сентября. Нескольких высокопоставленных политических деятелей, давно пребывающих на заслуженном отдыхе, вытащили из забвения, чтобы спросить их мнение. Все они дружно заявили, что удивлены и обеспокоены тем, что практически остывшие угли давно минувшей трагедии будут ворошить снова.
В конце сюжета теленовости вернулись к застывшей улыбке Виклунда, его торжествующе вскинутой руке. Телевизионщики заморозили картинку и не стали комментировать. Почему они это сделали? Безмолвная картинка порой производит куда более мощное воздействие, чем та, которую сопровождает комментарий.
Люсинда встрепенулась и повернулась на своем стуле так, чтобы видеть экран. Она подалась вперед, глядя на избранного президента.
– Это Виклунд, – сказала она. – Он выиграл?
– Его партия победила… он будет новым вице-президентом.
– Виклунд – тот самый человек, к которому Дугала вызвали на следующий день, в тот день, когда его нашли мертвым в номере отеля. Он позвонил мне накануне вечером… я уже легла спать, но его звонок разбудил меня.
– Вы знали о Виклунде? – удивился я.
– Только его имя. Только то, что Дугалу было велено пойти к нему.
Фильм закончился, но она продолжала смотреть на экран. В студии появился политический обозреватель, который начал краткую оценку вероятного влияния нового президента на Белый дом.
– Почему Дугал позвонил вам той ночью? – спросил я у Люсинды, не дождавшись конца трансляции. – Он наверняка знал, что вытащит вас из постели из-за разницы во времени.
– Он сказал, что хочет, чтобы я знала имя этого человека и запомнила его. Связь была не очень хорошей, на линии было эхо. Я знала, что он встревожен, но все время думала, что кто-то нас подслушивает. Мы говорили недолго. Он велел мне просмотреть его бумаги, его записи… по его словам, он сохранил экземпляр своей рукописи. В подвале, где он спрятал ее. И он велел мне быть осторожной. Он не сказал, какую книгу – только «ту книгу, ту книгу». Он заставил меня сказать, что я поняла, какую книгу он имел в виду. Конечно, я точно знала, о чем он говорил, но была уверена, что на линии оставался кто-то еще. Я сказала ему, что сделаю то, что он хочет. Потом мы закончили разговор. Это был последний раз, когда я разговаривала с ним.
– Вы нашли его документы?
– Не в тот день. Я смогла найти их только несколько недель спустя. Известие о его смерти пришло на следующий день, и все остальное не имело значения. Жанна, ты должна помнить тот день.
Жанна подошла к креслу матери. Они взялись за руки и быстро, но крепко сжали друг другу пальцы.
– Я все еще жила в Берлине, – сказала она. – Уже был вечер, когда я услышала об этом, так что я не смогла улететь домой до следующего дня. Но и тогда я вернулась в Эдинбург лишь после полуночи. Я никогда этого не забуду.
– Значит, вы нашли документы Дугала позже. Они все еще там, где он их оставил? – спросил я у Люсинды.
– Они в той же коробке, – ответила она.
– Вы их читали?
– Я читала его рукопись или ее часть. К тому времени я ненавидела все, что связано с угонами самолетов. Я не хотела, чтобы мне напоминали о них. Мне было любопытно, но в глубине души я ничего не хотела знать.
– Вы можете вспомнить, упоминался ли там Виклунд?
– Я лишь бегло ее просмотрела, но если бы его имя было там, я бы запомнила. О нем там ничего не говорилось.
– Но с тех пор, как умер Дугал, вы узнали о Виклунде больше? – спросил я.
– До сегодняшнего дня я знала только его имя.
– Вы хотите сказать, что он имел отношение к смерти Дугала?
– Нет. У Дугала случился сердечный приступ. Так говорили, так было написано в свидетельстве о смерти.
– Тогда какая связь с Виклундом?
– Есть разница между тем, что я считаю правдой, и тем, что, по моему мнению, могло случиться на самом деле. Но я видела, как выглядит теперь Виклунд. Я никогда не забуду его лицо. Почему он так улыбался?
– Он только что выиграл выборы.
– Что ж, я никогда ему не прощу, что бы они ни говорили сейчас о своем расследовании. – Люсинда раздраженно тряхнула плечами. – Он будет продолжать делать то, что делает, что бы мы о нем ни думали. Теперь он стал всеобщей проблемой.
По телевидению показывали его старые фотографии, его прошлую карьеру, отрывок одной из его речей во время избирательной кампании. За этим последовал странно настораживающий кадр, которого я никогда раньше не видел: Виклунд вместе с другими официальными лицами в деловых костюмах идет по лужайке Пентагона, а за их спинами все еще горит здание. В руках он держал кусок окрашенного в белый цвет металла.
– Ваша подруга Лилиан была за ним замужем, не так ли? – неожиданно спросила Люсинда
– Откуда вам это известно?
– Догадалась. Теперь у меня достаточно времени подумать и послушать. То, что произошло тогда… все закономерно, все взаимосвязано. Или вы верите в совпадения, Бен?
Люсинда откинулась головой на подушку и отвернула лицо в сторону. Я попытался сосредоточиться на том, о чем шла речь в выпуске новостей. Политическая обозревательница обсуждала обещание нового президента провести тщательное расследование событий 11 сентября.
– Хотя факты этой истории были исчерпывающим образом изучены много лет назад и обнародованы, – вещала она, – в Америке есть немало тех, кто утверждает, что важная информация все еще утаивается от общественности. Удовлетворит ли инициатива нового президента сторонников теории заговора, еще предстоит увидеть.
Люсинда закрыла глаза и завернулась в одеяло. Вскоре она уже дышала ровно и спокойно. Жанна села рядом со мной.
– Она когда-нибудь говорила что-нибудь о Виклунде раньше? – спросил я ее.
– Мне нет.
– И мне тоже.
Поленья осели в дровяной печи, треща и рассыпая искры. Я услышал свисток прибывающего парома, тот неторопливо направлялся к пристани. Я встал с дивана и подошел к окну. Мне всегда нравилось наблюдать, как причаливают паромы. Их рейсы на материк и обратно были подобны медленному сердцебиению острова, регулярному и надежному, сохраняющему этому месту жизнь.
Мелкая холодная изморось падала настойчиво, как туман, скрывая холмы, сливая море с небом, так что горизонта не было видно. Жанна последовала за мной и встала рядом.
– Ты собираешься искать папины документы? – тихим шепотом спросила она.
– Не знаю, – сказал я. – Ты считаешь, что нужно?
Я полез в карман, нащупал пальцами кольцо для ключей и потрогал два маленьких гагатовых диска. После того как я нашел тот, что принадлежал Лил, я надеялся, что это все, что осталось от этой истории. Увы, теперь моя уверенность дала трещину.

Примечание автора

«Американская история» – это, конечно, вымысел, роман, художественное произведение, а не журналистское расследование. Однако рассказчик – журналист, и он занимается именно этим. Взгляды Бена Мэтсона не обязательно совпадают с моими, но мы с ним прошли почти по одному и тому же пути.
Я полагаю, что некоторым читателям будет интересно проследить за доказательствами Мэтсона, и, конечно же, мир Интернета готов им в этом помочь. Если оставить в стороне социальные сети (которые для серьезного исследователя всегда должны оставаться полностью закрытой зоной), существуют буквально тысячи веб-сайтов и блогов, которые содержат доказательства, аргументы, интервью, мнения, теории, видео и многое другое об атаках 11 сентября. По большей части это полная белиберда, а большая часть остального сделана и аргументирована весьма дилетантски, но некоторые материалы, несомненно, интригуют, а ряд сайтов предлагает вполне правдоподобные, тревожные и очень часто убедительные аргументы, противоречащие официально принятому объяснению. Лучшие из них основаны на разумных доводах, научных фактах или инженерном ноу-хау и на тщательном криминалистическом анализе доказательств.
Еще несколько слов в качестве краткого руководства к лучшим источникам обоснованной аргументации.
Ссылки на интернет-сайты не даются лишь потому, что печатное слово имеет долгий срок хранения, а интернет-ресурсы постоянно меняются. По моему непосредственному опыту, печатные URL-адреса часто оказываются устаревшими или ведут к закрытым или более не существующим сайтам, а в некоторых случаях – к сайтам, на которые небезопасно заходить. Поисковая система, конечно же, приведет вас к самым последним версиям любых сайтов, которые я здесь упоминаю.
Лучшим универсальным сайтом для ясных, спокойных и хорошо обоснованных аргументов против официальной версии является Consensus 9/11: The 9/11 Best Evidence Panel. Он постоянно обновляется, доступен на многих языках и приведет серьезного исследователя к полностью проиндексированному материалу с перекрестными ссылками. Некоторые из них представляют собой видеодоказательства, которые нелегко найти в другом месте.
Кроме того, есть слабо связанные между собой профессиональные веб-сайты, которые в силу их собственных специальных знаний или опыта по-прежнему скептически настроены по отношению к официальной версии.
Их часто язвительно называют «правдоискателями» или сторонниками «теоретии заговора», как будто в озабоченности истиной или фактами есть нечто сомнительное или иррациональное. В Википедии есть длинная и довольно объективная статья о «Движении правды о 9/11» со ссылками на различные профессиональные группы, которые требуют ответов на неудобные вопросы. В их число входят архитекторы и инженеры за истину о 9/11, ученые за истину о 9/11, пилоты за истину о 9/11, пожарные за истину о 9/11 – сами по себе эти названия дают хорошее представление о широком круге профессионалов, которые не приемлют официальную версию того, что произошло в тот ужасный день.
Из книг я рекомендую «11 сентября: простые факты» Артура Наймана (Softskull Press) – короткую, лаконичную, полную здравого смысла, правдоподобную и убедительно аргументированную. Автор полностью сосредоточен на фактах и неоспоримых доказательствах и не предлагает никаких теорий. Книга доступна как в мягкой обложке, так и в электронном виде.
Ради соблюдения баланса и справедливости считаю своим долгом добавить, что американский журнал Practical Mechanics опубликовал широкомасштабное опровержение того, что они называют «теориями заговора». Краткое изложение их работ (а также полный текст) можно найти в Интернете.
И, наконец, официальный отчет доступен в виде книги в мягкой обложке и в Интернете, а его копии хранятся в большинстве публичных библиотек. Эпиграфом к роману служит отрывок из отчета, формально взятый из: «Послесловие: Сумеречная война» Филиппа Зеликова. © 2011 г., W. W. Norton &amp; Company, Inc., из Доклада Комиссии о событиях 11 сентября: «Атака, от планирования до последствий», подготовленного Национальной комиссией по террористическим атакам. Используется с разрешения W. W. Norton &amp; Company, Inc.

Кристофер Прист,
остров Бьют,
2018 год